// ^^'Пра ,
I - Ч У.іт?' СОЧИНЕНШ Д. И. ПИСАРЕВА ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ ШЕСТИ ТОМАХЪ. - .? тозѵсть второй. Цѣна каждаго тома 1 рубль. ѵѵ^ѵѵл^ѵ^ллллл^ѵѵѵѵѵѵѵѵѵѵчлллллл/ѵѵил/ѵѵѵѵѵуѵѵхалаѵхл/ѵѵѵѵѵ Портретъ автора и статья о его литературной дѣятельности помѣщены при шестомъ томѣ. 4-е изданіе а в л е нк о в а. -=>&> - X С.-ПЕТЕРБУРГЪ. ВИЭІ- 0 Типографія А. Г. Флрег.ра , Екатерининскій кан., 59. — Ю04. \ { ЖіргЗрЛ
Влади морская, О Зя г.ст ная Би ел стена . ОТДЕЛ ХРДНЕІ-іМЯ.
ОГЛАВЛЕНІЕ ДВ ТО ЛР ОГ О ГГ О >Г уѴ. 1861 г. СТР. 1) Аполлоній Тіанскій 1—166 1862 г. 2) Московскіе мыслители 167 —216 3) Русскій Доиъ-Кихотъ ... 217—236 4) Вольные русскіе переводчики 237 —256 5) Геприхъ Гейне 257—308 6} Пчелы 309—332 7) Физіологическія картины 333—378 ^8) Базаровъ • 379—426^^' 9) Очерки изъ исторіи печати во Франціи 427—502 1863 г. 10) Зарожден іе культуры 503—608 Ж
. ,г г. ■ г ^ ^ :: ^ г - . ■■ > ■■ < . < ' :•- • ; ■ |. ■V ■ 'Я .(.И - КѴ . ■ ^ ■ Чіі ■ . 1-1 ! / : і-; Осі т. . > " • :■ И ■ I ■ ' " X
АПОЛЛОНІЙ Агонія древняго римскаго общества, въ его политическомъ, нравствеяномъ и религіозномъ состояніи. ГЛАВА ПЕРВАЯ. публпцисть, Аполлоній остаетсяучптелемъпрактической нравственности. Въ идеалъ древняго АполлоиіГі Тіанскій, взвѣстный намъ по сочи- человѣка входило такъ много чертъгражданина, пенію Фнлострата и по немногнмъотрывочнымъ что тѣ формы, въ который вылилась обществеиотзывамъ другпхъ писателей, былъ практпческій пая аспзнь, не могли не обращать на себя внифилософъ шіѳагорейской школы, нытавшшся ну- ыанія мыслителя-моралиста. Въ доказательство темъ обновленія нравственностип религіи ожн- непзбѣжности такого соприкосновенія между вить умиравшее общество и сдѣлать людей гра- нравственностью и государственными формами, ждана.мп п гражданъ людьми. Какъ реформаторъ, достаточнобудетъназватьсочинеиіе Платона; «(іе онъ прпходилъ въ столкновеніе со всѣмъ суще- герпЫіса» п Аристотеля: «Роііііса». —Столкновествующимъ порядкомъ вещей; и нравственная нія Аполлонія съ властями были вызваны нежпзнь частныхъ лпцъ, и проявлеяія духовной обходимостью; онъ не хотѣлъ производить ревожизни цѣлыхъ обществъ обращали на себя его люціи, или по крайнеймѣрѣ революція не была вниманіе. Чѣмъ шире былъ кругъ его дѣйствій, цѣлыо его жпзни, потому что дѣль его была я тѣмъ болѣе нужно для правильной оцѣнки его шире, и глубже, и достойнѣе мыслящаго челоличности и стремленій составить себѣ хотя при- вѣка. Аполлоній не составлялъ никакихъпроекблизительное попятіе о фіізіоноліи тогдашняго товъ для преобразованія государства; его болѣе общества и человѣка; на этомъ основаніи я счи- занимала жизнь отдѣльной личности, и онъ возтаю необходпмьшъ остановиться болѣе подробно ставалъ противъ тираніи настолько, насколько на тѣхъ сторонахъ рпмско-греческагобыта, ко- она подавляла свободное развптіе духовпыхъ силъ торыя обусловливали собою дѣятельность Апол- и независимоеотправленіе гражданскпхъи челолонія, и едва коснусь ыногпхъ другихъ, можетъ вѣческихъ добродѣтелей. Итакъ важиѣе всего быть, болѣе важныхъ, но не пмѣющихъ тѣсной была для Аполлонія мыслящая и дѣйствующая связи съ мопыъ предметомъ. личность человѣка; все остальное болѣе или меНаправленіе предпринятой Аиоллоніемъ ре- нѣе является въ его глазахъ обстановкою, окаформы было религіозно-нравственное; онъ хотѣлъ зывающеюзначительноевліяніе на главный преддѣйствовать на своихъ современниковъизнутри меть, но не имѣющею самостоятельпаго интенаружу; къ вопросамъ практическойнравствен- реса.—Слѣдовательно, чтобы познакомиться съ ности онъ относился"прямо и рѣшительно; въ полемъ его дѣятельности, мы долікны составить этой области онъ чувствовалъ себя хозяиномъ и себѣ іюнятіе о томъ, какъ думалъ, чувствовалъ не стѣснялъ работы мысля и голоса нравствен- и поступалъ человѣкъ, жнвшій въ эпоху паденаго чувства ни мнѣніемъ большинства, ни авто- нія язычества. Для этого я очерчу наружную обритетомъпреданія. Къ вопросамърелпгіозной дог- становку его жизни, начиная съ" самаго внѣшшатики онъ относился настолько, насколько дог- няго, съ правительства, и постепеннопереходя мать обусловливалъ собою зкизнь. Отвлеченному къ болѣе впутренпимъ, семейственнымъотношедогмату, внѣшнему обряду онъ непрпдавалъ боль- ніямъ, потомъ постараюсь разсмотрѣть вліяніе шого значенія, и въ большей частислучаевъоста- этой внѣшней обстановки на внутреннее сознавлялъ неприкосновеннымисуществующія формы, ніе и паконецъ кончу изобраиіеніемъ этого впуРѣшительнѣе и страстнѣе относилсяонъкъ поли- тренняго сознанія, какъ высшаго и послѣдпяго тическпмъ вопросамъ своего времени; но и какъ результата впѣішшхъ условій жизни. СОЧ. Д. П. ПИСАРЕВА, Т. II. (4 ИЗД.). 1 ТІАНСКІЙ,' ' і
3 сочинен ія д. п. писарева. 4 I. Вступлѳніе на престолъТиверія, разсказанное Тацитомъ въ началѣ его лѣтоппсп, бросаетъяркій свѣтъ на отношеиіе императорскойвластикъ народу и па взглядъ народа на императорскую власть въ началѣ перваго вѣка хрнстіанской эры. —Октавіанъ Августа былъ сашодержавнымъ государемъ сіе /асіо, а не Аеуиге] побѣда надъ совмѣстнйкамп, подобными Антонію и Лепиду, и надъ яротпвникамн по принципу, подобными Бруту и Кассію, доставила счастливому полководцу фактическое господство; искусная политика, умѣнье льстить народу и войску, н держать въ страхѣ арнстократію, удерживали за нимъ эту пріобрѣтенную власть. Но самодержа1 - віе Августа было все-такиединичнымъслучаемъ, не оправданнымъ никакимъ общимъ правнломъ; убійцы Цезаря не считались государственными ирестуиникамп, н Августа не былъ наслѣдннкомъ своего дядн. Власть его принадлежалатолько его личности и не успѣла еще перейтивъ отвлеченное попятіе. Любопытно было знать, что случится нослѣ его смерти: распадутся ли соединенный нмъ должности, уничтожится ли имиерія, или вторичное соединеніе этихъ должностей въ одномъ лицѣ укрѣиитъ въ народномъсознаніи возникающее пояятіе императорскойвласти. Тутъ много зависѣло отъ личности преемника Августа; нужно было дѣйствовать рѣшительно и осторожно, такъ чтобы новая идея созрѣвала и крѣила нодъ защитою старыхъ формъ, нарушеніе которыхъ могло встреволшть народъ п вызвать изъ рядовъ его новаго Брута. Тиверіи понялъ свою роль, и потому его поступки носятъ на себѣ печать двойственности, выходившей отчасти изъ его положенія, отчасти изъ саыаго характера. За проявленіемъ дерзкаго иропзвола слѣдуетъ постоянно вырал;еніе самагоглубокаго благоговѣнія передъ существующимъ иорядкомъ вещей. Тотчасъ послѣ смерти Августа онъ самовольно принимаетъ начальство надъ войскомъ, и вслѣдъ затѣмъ отказывается отъ предлагаемаго ему императорства; онъ именемъ покойнаго Августа приказываетъ убить Агринпу Постума, и тотчасъ же отрекается отъ своихъ словъ и говорить центуріону, исполнившему его волю, что «онъ не ириказывалъ, п что объэтомъ надо отдать отчета иередъ сенатомъ». На дѣлѣ онъ ворочаетъ всѣмъ государствомъ; по формѣ онъ дѣлаетъ все черезъ консуловъ. Бъ то лее время онъ произвольно назначаеть себѣ телохранителей н пишетъ приказы по арміи. Смѣлость въ поступкахъ и робость въ словахъ характеризуютъ собою всю его политику. Что эта политика обманывала не многихъ или по крайней мѣрѣ далеко не всѣхъ, на это мы нмѣемъ доказательствавъ томъже разсказѣ Тацита. Римская чернь была равнодушна къ формаыъ унравленія; она вся была занята матеріальными заботами о пронятаніи и о грубыхъ чувственныхъ удовольствіяхъ; Августа сдерживалъее раздачею хлѣба, п уже одно это обстоятельство доказываетъ, что чернь эта была матеріальная сила, громадная, но слѣпая, которую надо было постоянно имѣть въ виду, но на которую нельзя было надѣяться, и которой неосновательнобыло бояться. Владѣть ею могъ всякій умный правитель; на это нуженъ былъ бдительный надзоръ, да еще значительный денежный траты, чтобы кормить ее даровымъ хлѣбомъ и забавлять зрѣлшцамн. Тиверій не надѣялсй на ея привязанность къ личности и къ дому Августа; онъ понпмалъ, что любой демагогъможетъ въ удобную минуту увлечь ее за собою, и потому распорядился, чтобы погребальная процессія Августа была прикрыта военнымъ отрядомъ. И дѣйствнтельно, въ высшихъ слояхъ обя^- ства ходили о семействѣ Августа такіе толки, которые ясно показывали, что Римляне не потеряли своихъ сатирпчесЕихъспособностей, и что при удобномъ случаѣ не будетъ недостатка въ предводителѣ народной иартін. —Итакъ одна часть народа, масса, была равнодушна къ иолитическимъ переворотамъ, тѣмъ болѣе, что ни одинъ правитель не покушался на ея матеріальное благосостояніе. Образованнаяже часть общества смотрѣла на личность п дѣйствія Тиверія съ недовѣріемъ н со страхомъ, но понимала, что этнхъ чувствъ выказывать нельзя, потому что новый пмператоръ, по словамъТацита, «запоминаетъ каждое слово, каждое выраженіе лица и перетолковываетъихъ въ нреступленіе». Тиверій н сенатахорошо понималидругь друга и отлично играли свои роли. Тнверій не говорплъ пи слова, а сенатаугадывалъ, что надо просить его о принятін власти; на ихъ просьбы Тиверій отвѣчалъ, «что только духъ божественнаго Августа былъ способенъ нести такое бремя, что одному человѣку не по силамъуправлять всѣмн, что соединенный уснлія многихъ успѣшнѣе его одного поведутъ государственныйдѣла». Тутъ, какъ видно, шло дѣло не о томъ, кому быть пмператоромъ, а о томъ. быть ли вообще императору. Впрочемъ это нисколько не доказываетъ того, чтобы существованіе имперіп въ то время могло быть еще вопросомъ, п чтобы сената былъ въ состояніи рѣшить этотъ вопросъ утвердительно пли отрицательно. Тиверій зналъ, что сената скалсетъвсе, что прикажета онъ—всемогущій начальникъ войска, и что слѣдонательно сенаторамъважнѣе всего узнать его истинный образъ мыслей. Его притворство сбивало ихъ съ толку, и они уліе не знали, что дѣлать; оставить ли его въ покоѣ, плп продолжать упрашивать. Тиверш было необходимо, чтобы сенаторынепринималиего словъ за чистую монету, и потому, желая показать слушателямъ своимъ, что олъ отказывается только для виду, онъ уномянулъ въ своемъ отвѣтѣ о возстановленіи республики и далъ такимъ обра-
5 А П О Л Л О Н I Й Т I А Н С К I Й. 6 зомъ на иыборъ илп сдѣлать его шператоромъ, или уничтожить императорскую власть. Второе было невозможно: это доказано послѣдующею исторіею, хоть бы напримѣръ воцареніеыъ Клавдія; сознаиіе этой невозмоашостп существовало во всѣхъ благоразумныхъ п хладнокровно разыышлявшпхъ людяхъ того времени. Еще въ началѣ единодернгавія Августа «ни одипъ благоразумный человѣкъ, говорить Нпбуръ, не пожелалъ бы возстановленія республики, если бы оно даже и было возмояшо». Дилемма, поставленная Тпверіемъ, подтверждаетъ ынѣніе знаменптаго критика. Тиверій не далъ на выборъ сенату сдѣлать пмператоромъ его пли кого-нибудь другого, хотя Августъ, къ которому оиъ оффиціальио ппталъ реліігіозное уваженіе, положительно назвалъ людьми способными занять его ыѣсто М. Ленида и Л. Арунція. Оиъ не только не назвалъ этихъ пменъ, но даже старался всѣми возмоя:ныші средствами погубить эти личности. Стало быть, оиъ предлагалъ республику только потому, что убѣжденъ былъ въ ея невозможности и кроыѣ того былъ увѣренъ въ томъ, что эту невозмоясность сознавали и его слушатели. Сенаторы играли комедію по необходимости, по волѣ Тиверія; кто сбивался съ роли, тому приходилось плохо. Л. Гатерій некстати сиросплъ у него: «Долго лп ты, цезарь, оставишь государство безъ главы?» и за это, нѣсколько времени спустя, во дворцѣ, на глазахъ у Тиверія, былъ самымъ грубымъ образомъ оскорбленъ его тѣлохранителями. ЫамеркъСкавръдалъ замѣтить, что оиъ понимаетъ Тиверія: «Есть надежда, сказалъ онъ, что просьбы сената не будутъ напрасны, потому что онъ (Тиверій) не противился нредложенію консуловъ своею трибунскою властью». За это сенаторъ Скавръ попалъ въ немилость; Тиверій никогда не прощалъ, но и никогда не наказывалъ тотчасъ; 18 лѣтъ спустя, въ 32 году но Р. X., Скавръ былъ обвпненъ въ оскорбленіп величества, и «Тиверій взялъ его дѣло къ себѣ, говоря, что самъ изслѣдуетъ его въ сенатѣ, и при этомъ зловѣщимъ образомъ отозвался о Скаврѣ; черезъ два года судъ возобновился, и Скавръ лишилъ себя жизни, чтобы пзбѣяіать казни. Замѣчу впрочемъ, для соблюденія исторической вѣрностп, что Тиверій и прежде не любилъ Скавра, который, какъ талантливый трагическій писатель и человѣкъ безукоризненнон нравственности, съ одной стороны возбуждалъ его подозрительность, съ другой оскорблялъ его притворную добродѣтель. —Разыгрывая свою государственную комедію, Тиверій самъ направлядъ актеровъ и какъ бы подсказывалъ роли тѣмъ, кто сбивался по простодушію и въ комъ оиъ не подозрѣвалъ злого умысла или блестящихъ способностей». Въ то время, когда сенатъ унижался до самыхъ раболѣнныхъ упрашиваній, Тиверій сказалъ случайно: «я не способенъ управлять всѣмъ, но я согласенъ завѣдывать тою частью, которую мнѣ поручать». —«Я спрашиваю тебя, цезарь, сказалъ тогда Азиній Галлъ, какую же часть уиравленія ты хочешь на себя принять'?» —Это былатрубая ошибка со стороны Азнпія Галла; онъ этими словами показывалъ, что счптаетъ возможнымъ раздѣленіе власти и возвратъ къ республпкѣ, показывалъ то, чего опъ вѣроятпо никогда и не думалъ. Тиверій смутился этимъ неояшданнымъ вопросомъ, но потомъ оправившись отвѣчалъ: «мнѣ, при моей скромности, не пристало выбирать или отклонять что-нибудь нзъ тѣхъ обязанностей, отъ которыхъ мнѣ всего пріятпѣе было бы вовсе отказаться». Въ этомъ замѣчательно-динломатическомъ отвѣтѣ Тиверій ясно намекнулъ Азинію, что нераздѣльность тѣхъ должностей, который соедпнилъ въ своемъ лицѣ Августъ, составляетъ основной догмата, агіісіе (1е Гоі, и что яарушителямъ его грозить высочайшая немилость. Галлъ понялъ, что онъ сдѣлалъ ошибку, понялъ это и по словамъ Тиверія, и по вырая;енію его лица, и носпѣшилъ, насколько было возможно, понравиться. —«Я не затѣмъ предложилъ этотъ вопросъ, началъ онъ, чтобы раздѣлять то, что не можетъ быть раздѣлепо, но чтобы ты самъ подтвердилъ своимъ словомъ, что одно государственное тѣло должно управляться одпимъ духомъ». Этихъ словъ Азинію показалось мало, чтобы загладить неумѣстную выходку; онъ началъ хвалить Августа и распространился о военныхъ подвигахъ Тиверія, по п это не помоніо. Тиверій вообще подозрѣвалъ въ немъ либеральный наклонности и взялъ его на замѣчаніе. Черезъ 19 лѣтъ, когда обвиненія въ оскорбленіп величества сдѣлалнсь особенно многочисленны и смертельны, Азипій Галлъ былъ обвиненъ и, не надѣясь выпутаться, уморилъ себя голодомъ. Итакь Тиверій и сенаторы были актерами. Тиверій дирижировалъ ходомъ всей пьесы; сенаторы говорили иротпвъ своего желанія, противъ убѣждепія, сознавая, что и Тиверій притворяется, что онъ видитъ и цѣиптъ по достоинству ихъ притворное усердіе. При этомъ, они еще сами не знали, чѣмъ это все кончится, потому что Тиверій былъ неироницаемъ и за малѣйшую догадку о его истинныхъ намѣреніяхъ могъ серьезно возиенавндѣть и современемъ погубить. Сената быль такішь образомъ нассивенъ и не смѣлъ даже передъ самимъ собою сознаться въ этой пассивности; онъ долженъ быль прикрывать своимъ заслуженпымъ семисотлѣтнимъ авторитетомъ проявленія чужого, единичнаго произвола; онъ долніенъ былъ предъ народомъ нести отвѣтственность въ иостуикахъ, которые дѣлалъ другой и которыхъ онъ часто не зналъ во всемъ ихъ объемѣ; сенатъ быль орудіемъ и долженъ былъ постоянно притворяться всемогущею, разумною политическою личностью. Римская аристократія выносила все это, и люди, подобные благородному Тразеѣ Пету, являлись рѣдко и составляли исключительный явленія, не имѣвшія подъ собою почвы 1*
7 СОЧИНЕНІЯ Д. Л. ППСАРЕВА. 8 и погибшія со славою, но безплодно. Въ Рпмѣ, при императорахъ, человѣкъ богатый п знатный былъ подверженъ самыыъ разнообразнымъ онасностяыъ. Во-первыхъ, его богатства возбуждали въ доносчпкахъ желаніе оклеветать его, чтобы воспользоваться частью его конфискованнаго состояиія.Во-вторыхъ,онъ стоялъна виду, и власти смотрѣлп па пего съ пегодованіемъ, слѣдя за каждыыъ шагонъ его и перетолковывая въ худую сторону каясдое дѣйствіе. Если онъ велъ распутную жизнь, пмператоръ, властью цензора, могь исключить его изъ сенаторовъ и всадниковъ; если опъ занимался науками, его считали человѣкомъ опаснымъ, потому что направленіе философіп вообще и стопческоп школы въ особенности было ненавистно правительству и дѣйствптельно находилось въ опиозиціи какъ съ иравительствомъ, такъ и съ релпгіен. Если онъ не приноснлъ жертвъ, его обвиняли въ безбожіп; если онъ не клялся именемъ Августа, Тиверія, ІІоппеи, то его обвиняли въ безбожіи и въ мятежѣ; если онъ, будучи сенаторомъ, не посѣщалъ курпі, п это ставилось ему въ вину. Если, присутствуя въ сенатѣ, онъ молчалъ, это могло быть принято за признакъ гордости и неудовольствія. Если онъ говорилъ но убѣжденію, то опала была неминуема, а за опалою слѣдовала обыкновенно прпднрка къ какой-нибудь мелочи, обвпненіе въ оскорбленіи величества, конфнскація имущества и казнь; при чемъ единственною милостью было иногда позволеніе выбрать себѣ родъ хмертп. Приговоры издавались отъ имени сената, и даже процессъ обсуживался самими сенаторами; императору даже не нужно было нарушать законнаѵо порядка; раболѣпство римскаго вельможи, отмѣченное Тацитомъ, было такъ безнредѣльно, что онъ могь противъ убѣжденія быть не только палачомъ, но даже судьею и присяжнымъ. Тразеа Петъ былъ осуждеиъ при Неронѣ своими товарищами, съ которыми онъ могъ сидѣть рядомъ въ тотъ самый день, когда Капитонъ Коссуціанъ собирался произнести свою обвинительную рѣчь; онъ былъ осуасденъ людьми, которые всѣ безъ искліоченія его уван{алп, потому что его уважалъ самъ Неронъ, потому что онъ былъ «сама добродѣтель»; вѣроятно, многіе пзъ этихъ людей его любили, потому что Тразеа былъ человѣкъ кроткіи, честный и незаносчивый. Это показываетъ намъ, что аристократія была совершенно ничтожна, какъ матеріальная и нравственная сила. Народу до нея не было дѣла; иролетаріи объѣдали богачей, но богачи отпускали своимъ кліентамъ ихъ сиортулы и принимали ихъ за свои обѣды съ такимъ наглымъ иренебреженіемъ, которое желудокъ кліента могъ переварить, но которое никакъ не могло зароппть въ ннхъ чувство преданности и вѣрностн. Ргеіаз кліепта къ патрону, счптавшаяси въ лучиііе годы республики такою нее обязательною добродѣтелыо, какъ ріеіаз сына къ отцу, отошла въ область ирошедшаго вмѣстѣ съ вызвавшею ее потребностью взаимной помощи и защиты. Народъ любилъ, правда, нѣкоторыхъ честяыхъ дѣятелей, по въ минуту опасности онъ ничего не дѣлалъ для ихъ спасенія. Популярность Тразеа Пета доходила до того, что когда онъ не посѣщалъ курію, то ежедневный народный вѣдомости ((Пиша рориіі Еотаиі) усердно читались во всѣхъ ировпнціяхъ н во всѣхъ лагеряхъ, потому что всѣ тревожно старались узнать, какое дѣло рѣшнлось помимо согласія Тразеа Пета. И вся эта блестящая популярность только ускорила гибель знаменитаго сенатора: она обратила па пего недобролселательное вннманіе власти и нпчѣмъ не поддержала его въ критическую минуту наденія. На что лее могла опереться арпстократія? У нея были тысячи рабовъ, но рабы, по словамъ лучшпхъ мыслителей древностп, —живыя орудія и при томъ личные враги своихъ госнодъ. Рабы могли только угол:дать всѣмъ прпхотямъ своихъ госиодъ, сносить побои, умирать по произволу господина на крестѣ, пли, если дѣло поворачивалось иначе, являться доносчиками на своихъ госнодъ, или же выдерлшвать пытку и изъподъ пыткн, въ бреду страданія, высказывать пхъ тайны п наговаривать на пихъ разный небылицы. Внутри себя рпмскій вельможа толсе не имѣлъ твердой опоры, способной поддержать его въ борьбѣ съ произволомъ и несправедливостью. Эти люди наперерывъ старались льстить властелину, и нѣкоторые пзъ пихъ, нанр.Вителлій, доходили въ этомъ отношеніи до невероятной пзобрѣтательпости; «онъ, разсказываетъ Светоній, нервый иазвалъ К. Кесаря (Калигулу) богомъ и сталъ поклоняться ему; когда Калигула возвратился изъ Снріи, Вителлій не иначе осмѣливался приближаться къ нему, какъ закрывъ голову и отворачиваясь, апотомъ падая ницъ». Чтобы понравиться Клавдію, преданному женамъ и вольноотнущеннымъ, опъ проенлъ у Мессалины, какъ высшей милости, нозволенія снять съ нея башмаки; снявъ правый башмакъ, онъ постоянно сталъ носить его между тогою и туниками, и неоднократно прикладывалъ его къ губамъ. Въ числѣ своихъ домашнпхъ боговъ онъ обожалъ золотыя нзображенія Нарцисса и Палласа, съ которыми Каавдій находился въ связи. Привѣтствуя Клавдіа на устроенныхъ пмъ вѣковыхъ пграхъ (Іисіі заесиіагей), онъ сказалъ нзвѣстное слово: 8аере Гасіаз! (устроивай почаще!) Видно тутъ, что лесть вошла Вителлію въ привычку и сдѣлалась насущною потребностью его природы, такъ что при государѣ, не любящемъ льстецовъ, ему было бы трудно удерлсаться отъ униженія своего человѣческаго достоинства. Такихъ или почти такихъ Вителліевъ было много, и поэтому ихъ рабскія улшмки большею частью пропадали даромъ и только портили и безъ того уже заносчивый нравъ имиераторовъ ІОліева дома. Мудрено ли, что слабый головы Калигулы, Клавдія и Нерона закружились въ этомъ чаду куренія, на этой
9 Л П О Л Л О Н I П Т I А Н С К I й. 10 недосягаемой высотѣ, на которой они стояли одни среди всего человѣчества? Мудрено ли, что Калигула, въ которомъ, по справедливому замѣчанію Шмидта, воплотилось сумасшествіе деспотизма, серьезно вообразилъ себя богомъ и становился на иоклоненіе толаы въ пластическую позу между статуями Кастора и Поллукса. Деспотпзмъ развращалъ римскпхъ гражданъ, но и граждане въ свою очередь развращали своихъ деспотовъ, давая одному человѣку право презирать все человѣчество. Выли свѣтлыя исключенія и меліду римскиин цезарями, и между римскими вельможами, но они оставались особнякоыъ и не производили никакого цѣлительнаго вліяпія на своихъ совремепииковъ и на потомство. Возможность существованія и царствованія Домиціана нослѣ Тнта и Коммода послѣ Марка Аврелія доказываете ясно, что въ римскомъ народѣ не было жизненной силы, ншсакой иниціативы. Онъ терпѣлъ, какъ огромный животный организмъ; когда боль была слишкомъ сильна, онъ дѣлалъ судорожное, большею частью мѣстное движеніе, и нотомъ виадалъ въ ту же летаргическую апатію. При Тиверіи (въ 32 г. по Р. X.) хлѣбъ сдѣлался слишкомъ дорогъ, и народъ сталъ роптать; имиераторъ былъ осторожный и хитрый нолитикъ, но онъ не счелъ нужнымъ льстить народу. Выли приняты строгія ыѣры воепиагодеспотизма, п чернь немедленно утихла, а консулы поставили ей даже въ вину ея унылое молчаніе. Впрочемъ съ чернью правители обходились всегда осторожно, и самъ Тиверій рѣшился употребить крутыя мѣры, опираясь на то, что прп немъ выдача хлѣба производилась гораздо чаще и въ болѣе обширныхъ размѣрахъ, чѣмъ при Августѣ. Но вообще говоря, тупое, безплодное терпѣніе, неосновапное ни на какой надеждѣ въ будущемъ, не осмысленноеникакою высшею идеею, териѣніе, происходящее отъ недостатка самоуваженія и отсутствія нравственнойэнергіи, терпѣніе пнерціп, постоянно соединенное съ малодушіемъ и низостью, составляетъ самую общую черту римскпхъ подданныхъ. Это терпѣніе однакожъ не мѣшало ныъ выдавать своихъ друзей, родственниковъ и едипомышленнпковъ. Слѣдствіе по заговору Пизона выставило самымъ яркпмъ образомъ всю дряблость римской аристократіп. Мплпхъ, рабъ Антонія Наталя, донесъ объ этомъ заговорѣ Нерону. Наталь долго отпирался, по какъ только ему погрозили пыткою, онъ указалъ на Низона и на Сенеку; остальиыхъ выдалъ Сцевинъ, думавшій, что уже все открыто. Долѣе всѣхъ крѣнились Луканъ, Квинктіанъ и Сенеціонъ. Но когда имъ обѣщали полное прощеніе, Квинктіанъ и Сенеціонъ назвали блпжайшихъ друзей своихъ, а Луканъ выдалъ старуху мать свою, Атиллу. Ободренные капитальными прнзнаніями арнстократовъ, слѣдователи думали, что всѣ подробности дѣла разскажетъ имъ вольноотпущеннаяЭпихарида, соучастница заговора, выданная Волузіемъ Прокломъ. Ее стали пытать, но усердіе следователей разбилось о твердость» женщины; ее жглн на медленномъ огнѣ, били плетьми, но она не назвала никого, н на другой день, когда ее на носилкахъ несли на вторичное истязаніе, удавилась косынкою. Изъ этого никакъ нельзя заключить, что высшіе классы были хуже низшихъ. Изъ этого можно вывести одно заключеніе, что нроявленія твердости п добродѣтели относились въ то время къ случайностямъ, составлявшимъ личную принадлежность отдѣльныхъ людей, и не обусловливались ни степенью образованія, ни ноложеніемъ въ обществѣ, ни эпохою, ни народностью. Вся политическая физіономія эпохи производить самое тяжелое впечатлѣніе; разрозненные прпмѣры безплодно погибающей добродѣтели усиливаютъ безнадежность; изъ этихъ примѣровъ становится виднѣе безспліе лучшнхъ началъ человѣческой нравственности; добро является обыкновенноединичноювспышкою и ни разу не дѣлается принципомъ; оттого на римскомъ престолѣ являются хорошіе государи, но въ римскомъ народѣ не замѣтно ни одного хорошаго движенія. Влагородная душа Тацита глубоко страдала въ то время, когда онъ оппсывалъ ужасныя злодѣяиія и еще болѣе ужасную апатію. Можетъ быть нигдѣ эти страданія не выразились съ такою трогательною силою, съ такою неноддѣльною .искренностью, какъ въ 16 главѣ ХУІ книги его лѣтоииси. Онъ разсказываетъ въ предыдущихъ главахъ о поступкахъ Нерона и Тигеллпна и вдругъ прерываетъ свое повѣствованіе лирическимъ отступленіемъ: «Если бы я съ такимъ однообразіемъ подробностей уполиналъ даже о войнахъ съ врагами отечества и о гражданахь, умирающихъ за общее дѣло, то мною овладѣло бы нресыщеніе и я предноложилъ бы скуку въ читателѣ, котораго утомятъ кончины гражданъ, честныя, но печальный п однообразный. Но здѣсь рабское терпѣніе п столько крови, потраченнойдома, утомляютъ душу и наводятъ грусть. Отъ тѣхъ, кто узнаетъ эти событія, я потребую только одной милости: дайте мнѣ сплы не презирать тѣхъ людей, которые погибали такъ безславно. Гнѣвъ боговъ протпвъ Рима былъ слишкомъ ужасенъ, чтобы разразиться разомъ въ пораженін войска или въ потерѣ нѣсколькнхъ городовъ».—Я взялъ такиыъ образомъ изъ сочииенія Тацпта нѣсколыш сценъ и картииъ, въ которыхъ выразилось довольно ярко нравственное вліяніе римскихъ императоровъ. Колоритъ этого вліянія измѣнялся съ личностями, вступавшими на пмнераторскій нрестолъ. Конечно, дворъ Калигулы, Домиціана или Коммода не былъ нохожъ на дворъ Тита, Траяна или Марка Аврелія; и то обстоятельство, что отдѣльная личность могла оказывать такое вліяніе на всѣ отрасли духовной жизни образованнаго міра, доказываете ясно, какъ слабо было біеніе жизненнаго пульса въ огромномъ организмѣ рил-
11 С О Ч И II Е И I Я Д. И. ПИСАРЕВА. 12 ской имцеріи. Ииператоръ поступалъ самъ и заставлялъ не только поступать, но и говорить и думать другихъ, какъ ему было угодно. Аруленъ Рустнкъ пострадалъ за то, что похвалплъ Тразеа Пета при Неронѣ; Геренній Сенеціонъ за то, что отозвался съ уваженіемъ о Гельвидіѣ Прнскѣ; сочпненія того п другого были сожжены на форумѣ. «Этимъ огнемъ, говорить Тацитъ, они думали уничтожить голось рпмскаго народа, свободу сената и сознаніо человѣческаго рода: они прогнали учителей мудрости, послали въ ссылку науку и искусство, чтобы не могло быть совершено ничто честное. Точно, мы представили великое доказательство тернѣнія; какъ время нашихъ предковъ видѣло крапній иредѣлъ свободы, такъ мы дошли до крайней границы рабства, потому что шпіонство отняло у насъ возможность п говорить, п слушать. Мы бы вмѣстѣ съ голосомъ потеряли и память, если бъ было настолько же въ нашей власти забывать, насколько молчать. Теперь наконецъ возвращается дыханіе; при самомъ иачалѣ блаженнѣйшаго вѣка, Нерва Цезарь соедпнилъ то, что до него считалось несоедпнпмымъ, —монархію и свободу; Нерва и Траянъ ежедневно увеличиваютъ счастье пмперіи; общественная безопасность перестала быть предметомъ желаній п надеждъ;—она перешла въ увѣрепность и окрѣпла; но, по слабости человѣческои природы, лѣкарства дѣйствуютъ медленнѣе болѣзнп; тѣла ростутъ медленно, а угасаютъ быстро; легче подавить дарованіе и науку, чѣмъ снова вызвать ихъ къ жизни. Подъ конецъ самое бездѣпствіе дѣлается пріятнымъ. Покой, пенавнстный прежде, обращается въ любимую привычку. Да! въ теченіе пятнадцатилѣтъ (а это много для человѣческаго вѣка) многіе померли случайно, а кто былъ поспособнѣе, погпбъ отъ жестокости властелина! Насъ немного, и мы пережили не только другихъ, но и самихъ себя; пзъ средины нашей жизни вырвано столько лѣтъ, что изъ юношей мы сдѣлалпсь стариками и, состарѣвшпсь, въ молчаніп дошли до самыхъ предѣловъ кратковремеинаго существованія». Вотъ голосъ честнаго п талантлпваго человѣка, пережившаго на себѣ нѣсколько разнохарактерныхъ эпохъ, влдѣвшаго Тита, Домпціана и Траяна. Замѣтно по его тону, что онъ счптаетъдеспотизмъ цезарей главнымъ нсточнпкомъ бѣдствій; онъ пщетъ ему объясненія, но, не рѣшаясь заклеймить -свопхъ соотечественниковъ и отказать всему римскому народу въ жизненной силѣ и въ надеждѣ на обновленіе, онъ часто, въ исторіи и въ лѣтописи своей, останавливается въ нерѣшительности, тревожно ищетъ отвѣта и наконецъ съ мрачною покорностью говорить, что это воля боговъ и проявленіе ихъ гнѣва. Онъ любить свой пародь, страдаетъ за него; у него не поднимается рука, чтобы бросить въ него хотя п не первый камень, но норою негодованіе береть верхь надь всѣмп остальными чувствами; исторпкъ дѣлается лирпкомъ, и страстное обличеніе отрывочными фразами вырывается прямо изъ души писателя; иногда оно смѣняется горькою улыбкою, повпдпмому, холоднаго нрезрѣнія. Выписанное мною мѣсто не носить на себѣ этого характера ожесточенія; исторпкъ сочувствуетъ угнетенному народу, забывая, что самъ онъ въ другихъ мѣстахъ готовь быль презирать людей, погибающихъ такъ хладнокровно. Здѣсь онъ сравниваеть тяжелую эпоху Домпціановскаго терроризма съ лучшими днями настоящаго; онъ говорить, что «возвращается дыханіе>; но между тѣмь вглядитесь въ его слова, слышатся ли въ нихь живые звуки радости за настоящее и твердой надежды на будущее? Обращается лп онъ, говоря о тѣхъ пятнадцати годахь, которые потеряны для него и для его сверстниковъ, кь молодому поколѣнію, къ будущимъ людямъ и гражданамь, для которыхь громко и смѣло звучить слово истины? Тацитъ не эгоистъ, онъ думаетъ о потомствѣ, какъ доказываеть самый псторпческіГі трудъ его, какъ доказывають его страданія за несовершенство современности. Стало быть, если онъ не глядить виередь, еслп онъ, говоря о потомствѣ, пмѣетъ дѣло съ отвлечеинымъ нонятіемъ, а не съ тѣмъ, что формируется на его глазахь, причины этого заключаются не въ его личности; ихъ надо искать въ окружавшемь его мірѣ. Елючъ кь рѣшенію этого вопроса дають слова самого историка. Домиціапу было легче задушить дѣятельность мысли, чѣмь Нервѣ п Траяну оживить ее. Дѣятельность мысли задушили безь борьбы, и если Доміщіанъ иаль, то палъ случайно, отъ руки убіицы, но не какъ жертва всеобщаго негодованія. Конечно, Карлъ I англійскій не могь позволить себѣ того, что позволялъ себѣ Доміщіанъ, а между тѣмъ Карла судплъ парламентъ, а Домпціана убнлъ какой-то Стефанъ, который могь и не убить его; и вь возвышеніи римскихъ тпрановъ, п вь пхъ падеиіп господствуеть личный ироизволь, случайность, элементь дворцовой интриги или военнаго бунта; а что же общаго пмѣетъ жизнь парода съ вреыенщпкомъ Макрономъ, задушившішь Тиверія, съ дворомь, иаполненнымь личностями, вь родѣ Вптеллія, или сь иреторіанскою когортою, располагавшею императорскимь саномъ? И между тѣмъ эти чисто внѣпшія обстоятельства опредѣляють направленіе народной ліпзніі на цѣлыя десятплѣтія. Стало быть, въ народѣ нѣть сплы не только для оппозиціи, но и для дѣятельнаго, органическаго воспринятія п переработки какогонибудь начала. Итакъ, знаменательно уже то, что Домиціань такт, легко задушнль дѣятельность мысли. Но гораздо важнѣе то, что Нервѣ и Траяну трудно возбудить ее сиова. Этоть факть не требуетъ объясненія; любопытно только замѣтить при этомь, какъ Тацитъ, при всемъ величіи своей личности, отдаеть дань своему времени. Современное ему болѣзненное явленіе воз-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4