205 МОСКОВСКІЕ МЫСЛИТЕЛИ. 206 рутины, называются независимымъ голосоыъ, и все остальное обозначается именами, заимствованными изъ того же круга идей и ионятій. Въ элегическомъ изліяніи Лонгиновъ представляетъ своимъ чнтателямъ тѣ благодѣтельныя слѣдствія, которыя могло бы имѣть для нашего нросвѣщенія существованіе ученаго собранія, подобнаго французской академіп. «При безирерывномъ измѣненіи вкуса и нереворотахъ въ языкѣ, говоритъ Лонгиновъ, у насъбыла бы нолезнѣе, чѣмъ гдѣ-либо, кориорація независимая, съ авторитетомъ въ дѣлѣ словесности. Она нисколько не стѣсняла бы доброй воли всякаго писать какъ ему угодно (неправдали, какъ это милостиво и великодушно!). Но она была бы хранплищемъ, гдѣ всякій могъ бы почерпнуть свѣдѣнія дѣльныя; центромъ, гдѣ публика знакомилась бы съ научными и литературными нріемами, узнавала бы серьезно исторію языка и словесности (очевидно, академія такого фасона была бы, по мечташъ Лонгинова, чѣмъ-то среднимъ между прпсутственнылъ мѣстомъ, адреснымъ столомъ и учебнымъ заведеніемъ). Наконецъ, она была бы мѣстомъ соедипенія, гдѣ сходились бы писателиразпыхъ партій, которые теперь сидятъ по большей части безвыходно въ своихъ кружкахъ, въ ущербъ публикѣ, литературѣ и самимъсебѣ, потому что они ничего не видятъ, кромѣ своихъ же дѣйствій, ничего не слышатъ, кромѣ своихъ же рѣчеи, повторяемыхъ близкими ихъ, да разпыхъ лптературныхъ сплетенъ. (Благодушно отворяя дверп этой желанной академіп для писателен разныхъ партій, Лонгиновъ очевидно не предвидитъ того обстоятельства, что могутъ найтись и такіе писатели, которые и заглянуть не пожелаютъ въ такое снасительное учрежденіе. Впрочемъ, такихъ господъ Лонгиновъ не признаетъ писателями, почти такъ же какъ читателей ихъ онъ не признаетъ публикой; это, по его мнѣнію, фельетонисты, баши-бузуки, зелье и язва нашей литературы, отравляющіе здравый вкусъ публики и мѣшающіе развптію солпдныхъ и серьезныхъ понятій. Вспомнивъ объ этихъ нечестивыхъ фельетонистахъ, Лонгиновъ, какъ молочница въ баснѣ Лафонтепа, видитъ, что надежды и радужныя мечты его разлетаются въ прахъ). чЯо, говорить онъ съ умилительной грустью, можно ли думать о томъ, когда фельетонисты завладѣваютъ вниманіемъ читателей, уничтожаютъ все, что было до нихъ, и провозглашаютъ, что они знать не хотятъ общества, т. е. соединенія болѣе пли ыепѣе образованныхъ людей, а ищутъ нопулярности между своей братіей и въ ыассахъ». Грусть и негодованіе Лонгинова мнѣ понятны, хотя конечно я, какъ фельетонпстъ, не могу имъ сочувствовать. Кабинетная начитанность всегдапретендуетъ на авторптетъ, всегда считаетъ себя головою выше толпы п всегда приходитъ въ самое наивное негодованіе, когда эта толпа идетъ себѣ своей дорогой, не обращая никакого вниманія на совѣты, предостереженія и приговоры ученаго собранія или отдѣльнаго ученаго лица. Въ этомъ отношеніи людп кабинетовъ, архивовъ и бпбліотекъ очень похожи на тѣхъ деревенскихъ кннжниковъ, которымъ, при невѣроятныхъ трудахъ и усиліяхъ, удалось одолѣть дюжины полторы старыхъ книгъ. Питая полное уваженіе къ трудолюбію и къ любознательности этихъ деревенскихъ пачетчиковъ, нельзя не замѣтить, что напряжепіе мозга надъ отдѣльными словами книгъ и часто безуспѣшныя старанія связать между собою въ головѣ этиотдѣльныя слова изнуряютъ мыслительныя силы этихъ книжниковъ; они зачитываются до такой стеиени, что теряютъ способность практическаго пониманія, начинаютъ вставлять въ обыденный житейскій разговоръ отдѣльныя выраженія и цитаты изъ прочитанныхъ книгъ, начпнаютъ говорить высокпмъ слогомъ и въ то же самое время, уважая себя за свои безплодные труды и усилія, возвышаются въ своемъ собственномъ мнѣніи, становятся невыносимо самонадѣянными и начинаютъ смотрѣть свысока на «необразованныхъ мужиковъ», которые съ своей стороны смотрятъ на этихъ завирающихся книжниковъ съ лукавой усмѣшкой полуирезрительнаго сострадапія. Роль, которую пграютъ эти книжники въ деревняхъ, можетъ-быть отчасти объясняетъ то положеніе, въ которомъ пѣкоторая часть пашпхъ цеховыхъ учепыхъ находится въ отпошеніп къ массѣ грамотнаго общества. Эти ученые работаютъ много, и между тѣмъ мы не вндимъ нлодовъ ихъ занятій; оничитаютъ п перечитываютъ рукописи и старыя книги; они выбиваются изъ силъ, наводя какую-нибудь мелкую хронологическую справку, или отыскивая потерянное значеніе какого-нибудь устарѣлаго слова, встрѣчающагося раза два въ лѣтописи или въ старомъ переводѣ; сухость этой работы, утомительность подобпыхъ разысканій подаетъ самому труженику поводъ думать, что онъ совершаетъ велпкій подвигъ самоотверженія, за который ему должны быть благодарны п современники, и потомки. Самому труженику очень скучно возиться съ старойрухлядью всякаго рода, но отъ того, что онъ скучаетъ и выбивается изъ силъ, никто не чувствуетъ для себя осязательной пользы или освѣжающаго удовольствія, и потому никто не говоритъ спасибо. А между тѣмъ труженикъ роется въ архивахъи библіотекахъ-, поглощаетъ огромные фоліанты, отыскпваетъ бпбліографическія рѣдкостп и диковинки, уходитъ въ тотъ мірокъ прошедшаго, котораго блѣдные отрывки сохранились на лоскуткахъ бумаги и пергамента, и теряетъ способность понимать тѣ по-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4