183 СОЧИНЕНІЯ Д. П. ПИСАРЕВА. 184 мельчайшія и пнтнмнѣпшія подробности нашей домашней жизни, но мы сами никогда не рѣшимся навязываться иубликѣ съ разными конфиденціями собственно потому, что щадпмъ время каждаго изъ нашихъ читателей п желаемъ говорить съ пиши только о такпхъпредметахъ, которые могутъ пмѣть для нпхъ живой интересъ. Поэтому-то мы счптаемъ совершенно излишнимъ протестовать печатно противъ тона «Р. В.». Обругалъ или не обругалъ «Русскій В.» меня или кого-нибудь другого—это вовсе не интересно. За что обругалъ? Это другой вопросъ; въ отвѣтѣ на этотъвоиросъ заключается уже до нѣкоторой степени отчета объ общпхъ убѣжденіяхъ того пли другого литературнаго органа. Полемика имѣетъ свою несомяѣнную важность не той діалектическойчастью, въ которой одинъ изъ сиорящихъ но иунктамъ опровергаетъ другого и ловитъ его на мелочахъ, а тѣмъ общимъ наиравленіемъ, по которому развивается мысль обоихъ полеыизпрующихъ писателей. Форма полемики—пустое дѣло. Общая подкладка полемики, папротивъ■ того, имѣетъ самую существенную ваашость. Поэтому жалоба Грота на нетерпимостьвъ критикѣ показываетъ въ авторѣ «замѣтки» такую первобытную, нетронутую наивность, которая возможна только въ человѣкѣ, не пмѣющемъ ни малѣишаго поиятія объ интересахъ, волнующихъ нашу литературу. Развѣ у насъ дерутся изъ-за литературныхъ мнѣній? Развѣ у насъ возникаютъ тяжебный дѣла пзъ-за несходства эстетическихъ понятій? Упрекать въ нетерпимости можно, сколько мнѣ кажется, только такого писателя, который готовъ и желаетъ всѣмп возможными средствампнасолить своему литературномупротивнику, а упрекать человѣка въ нетерпимости за то, что опъ возражаетъ горячо на такія мнѣнія, которыя кажутся ему нелѣпыми, это крайне оригинально, чтобы не сказать больше. Въ наше время нелѣное мнѣніе—то же самое, что нелѣный поступокъ; кто говорить нелѣпую мысль, тотъ поступаетъ такъ же уродливо, какъ поступаетъ человѣкъ, держащій свою жену въ заперти, пли отиускающій полиовѣсныя пощечины свопмъ дѣтямъ и домочадцамъ. Если вы увидите сцену насилія, вы вѣроятно подадите помощь страждущему, и можетъ быть затѣете драку съ обидчикомъ; точно такъ же, если вы прочтете въ печати проповѣдь насилія и угнетенія, вы вступитесь за тѣ естественный человѣческія нрава, которыя покажутся вамъ нарушенными. Если ваши возраженія будутъ горячо прочувствованы, если вы дадите понять проповѣднику насилія, что считаете его убѣжденія достойными негодяя или дурака, то вѣроятно нп одинъ благоразумный человѣкъ не обвпнитъ васъ въ нетернимости, потому что въ противпомъ случаѣ пришлось бы доводить терпимость до того, чтобы позволять на свопхъ глазахъ бить человѣка, не заступаясь за него и не заявляя даже своего негодованія. Каждый воленъ держаться того или другого убѣжденія, но вмѣстѣ съ тѣмъ каждый точно такъже воленъ критиковать убѣжденія свопхъ сосѣден и называть ихъ нелѣиыми или возмутительными, если они противорѣчатъ его логпкѣ или возмущаютъ его личное, нравственноеили эстетическое чувство. «Журнальная гласность, говорить Гротъ, должна быть обоюдоострая, или, какъ богъ Яиусъ, имѣть два лица, изъ которыхъ одно было бы обращено къ обществу, а другое къ самой литературѣ. Но, иовторяемъ, наша литература любитъ преслѣдовать злоупо^- требленія только внѣ самой себя, а относительно свопхъ темпыхъ сторонъ иредпочптаетъ скромное иолчаніе». Ну, скажите на милость, какъ же не назвать эти слова отрывочными восклпцаніями, произносимымисквозь сонъ. За минуту передъ тѣмъ Гротъ жаловался на то, что наша журнальная критика нетерпима къ тѣмъ пдеямъ и мнѣніямъ, которыя идутъ въ разрѣзъ съ ея убѣжденіямн; а теперь онъ, прямо въ связи съ этою мыслью, начпнаета доказывать, что эта же самая критика иредпочптаетъ скромное молчаніе относительносвопхъ темпыхъ сторонъ. Рдѣ же тутъ скромное молчаніе, когда существуетъ страстноеобличеніе и горячій протеста? Вѣдь въ критпкѣ встрѣчаются сильныя возраженія противъ мнѣній, выраженныхъ печатно, слѣдовательно выраженныхъ въ той же русской литературѣ. Вѣдь не возражаютъже наши критики тому, что они слышали гдѣ-нибудь на обѣдѣ пли на вечерѣ. Какъ же согласить скромное молчаніе съ нетершшостью къ разнорѣчпвымъ мнѣніямъ? Или, можетъ быть, представляя фигуру бога Януса, Гротъ этимъ образомъ хочетъ выразить свое желаніе, чтобы писатель въ одно и то же время п доказывалъ, и оировергалъ одну и ту же идею, чтобы критикъ въ одной книжкѣ журналаобличилъ какого-нибудь обскуранта, а въ слѣдующеи книжкѣ иролилъ слезы раскаянія надъ собственнымъсвопмъ увлеченіемъ? Это было бы очень трогательно, и такого рода гласность была бы дѣйствительно обоюдоострая. Критическое самобичеваніе, котораго повидимому требуетъ Гротъ, напомнило бы публикѣ зрѣлище, которое часто приходится видѣть на нашихъ иочтовыхъ дорогахъ; оно напомнилобы ей, какъ неопытный яищикъ, желая стегнуть свою лошадь, замахивается кнутомъ такъ усердно, что попадаетъ сначала по сѣдоку, потомъ по своей собственной снпнѣ и наконецъ, и то не всегда, по лошади. Это было бы конечно очень смѣшно, но публика имѣла бы полное право сказать такому наивному критику: «милый юноша, нреднринпмайтевсѣ вашп исправптельныя мѣры въ тишп вашего каби-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4