211 СОЧИНЕНІЯ Д. И. ПИСАРЕВА. 212 какъ «Маякъ» или «Домашняя Бесѣда», и православной Церковью пли руссшшъ духовенствомъ». Совершенно справедливо отрицая всякое соотношеніе между «Домашней Бесѣцой» и руссшшъ духовенствомъ, критикъ съ замѣчательнон изобрѣтательностью и гибкостью ума сближаетъ между собою воззрѣнія Аскоченскаго съ политическими и философскими статьями «нашихъ прогресспстовъ». «То же циническое глумленіе надъ человѣческою свободой, восклицаетъ критикъ, то же презрѣніе къ истинѣ, то же наѣздническое обращеніе съ дѣйствительностыо, та же ухарская заносчивость въ сужденіяхъ о фактахъ и лицахъ, тотъже духъитотъ же смыслъ, и изъ тѣхъ же причинъ тѣ же результаты... Они совершенно сходятся въ своихъ отрпцаніяхъ, а если и расходятся въ нѣкоторыхъ изъ своихъ положеній, то эти разности, отрывочный, безсильныя и темныя, ничѣмъ не отзовутся въ результатахъ и сами собою исчезаютъ въ дружномъ содѣйствіи родственныхъ и однозвучныхъ отрицаній. Духъ тьмы и слѣпои случай—кто будетъ взвѣшивать разницу этихъ понятій? А сходство ихъ результатовъ несомнѣнно. Возможно ли, чтобы христіанская мысль могла придти къ такому воззрѣнію на міръ? Возможно ли, чтобы мысль, искренно ищущая истины, могла успокоиться на такомъ воззрѣніи? Ирелигіозному чувству, и мыслящему уму, и зрѣлому опыту жизни извѣстно, что ыіръ, въ которомъ мы живемъ, не есть міръ божественный; что во всемъ человѣческомъ есть неизбѣжное сѣмя зла, что самый высшія степени человѣческаго превосходства не изъяты отъ злоупотребленій, и что никакая высота не спасетъ человѣка отъ паденія. Но міръ этотъ существуетъ, и христіанскій смыслъ говорить наыъ, что если міръ существуетъ, то Вогъ его терпитъ, что оиъ въ какой-либо мѣрѣ иоложилъ въ иемъ свое благоволеніе, и что самое зло обращается въ орудіе къ раскрытію истины, къ осуществленію блага». Краснорѣчіе въ родѣ прпведеннаго отрывка продолжается на четырехъ страницахъ; постепенно разгорячая самого себя потокомъ своего краснорѣчія, оглушая себя каскадомъ словъ и періодовъ, критикъ доводить до паооса, и какъ скандинавскій берзеркеръ, съ глазами, налившимися кровью и желчью, кидается на вѣчныхъ своихъ враговъ, па петербургскихъ фельетонистовъ, которыхъ оиъ ненавидитъ безпредѣльной ненавистью соперника-журналиста. На нашу бѣдную литературу сыпятся такія ругательства, какихъ, можетъ быть, не сумѣлъ бы подобрать даже, разсердившійся Иваиъ Никифоровичъ, такія ругательства, какія, можетъ быть, полѣнился бы произнести даже мрачный Михайло Иванычъ Собакевичъ. Журналистика равняется, по приговору «Русскаго Вѣстника», океану «пустословія, пошлости, фалмпг, фразъ безъ смысла, затопляющихъ нашу литературу. литературу безъ пауки, безъ всякихъ нормъ, безъ значительныхъ серьезныхъ преданій». Рѣшительно приходится согласиться съ тѣмъ, что мы живемъ въ минуту всемірнаго потопа и можемъ покуда дышать только благодаря уродливому устройству нашихъ легкихъ; ковчегъ, въ который конечно не пустятъ насъ, нечестивыхъ фельетонистовъ, илаваетъ по водамъ и покуда не садился на мель ни на какомъ Араратѣ; изъ этого ковчега вылетаетъ, какъ невинный голубь, «Русскіп Вѣстнпкъ» и безцѣльно, безнадежно кружится надъ мутными волнами, не представляющими его тоскливо ищущему взору ничего отраднаго; ему некуда опуститься, не на чемъ отдохнуть, негдѣ найти масличную вѣточку; бѣдный голубокъ! Ему придется, покружившись въ прострапствѣ, воротиться подъ спасительную крышу объемистаго ковчега и навсегда отказаться отъ дѣятельной роли въ грапдіозной и- вмѣстѣ съ тѣмъ хаотической драмѣ потопа. Впрочемъ критикъ «Русскаго Вѣстника» пачинаетъ замѣчать, что онъ кружится въ пространствѣ и тоскуетъ безиредметпой тоскою; чтобы разомъ прекратить это безплодное и утомительное занятіе, онъ внезапно опускается къ океану пошлостей, пустословія и фальши, наудачу чернаетъ изъ него полную пригоршню разной дряни и подноситъ ее своимъ читателемъ, говоря имъ торжествующимъ топомъ человѣка, пмѣющаго возможность доказать непреложную истину своихъ словъ: «видите, видите, что это за гадость; видите, сколько пустословія, пошлости и фальши». Пригоршня, зачерпнутая крптпкомъ изъ мутпаго океана, затопляющаго нашу литературу, оказалась однимъ изъ фельетоновъ Кускова, который конечно настолько же можетъ воплотить въ себѣ типъ русскаго журналиста, насколько 'Онъ можетъ воплотить въ себѣ типъ русскаго поэта. Выло бы довольно дико, если бы какой-нибудь иностранецъ вздумалъ глумиться надъ пустотою русской поэзін и въ подтвержденіе своихъ словъ сталъ бы приводить многочисленныя цитаты изъ поэтическихъ произведеній Кускова: такому господину можно было бы, я думаю, замѣтить, что поглумиться въ русской поэзіи есть надъ чѣмъ, но что для этого надо брать болѣе крупныхъ представителей поэзіи, такихъ людей, въ стихотворепіяхъ которыхъ дѣйствптельно выражаются рельефный, дурныя пли хорошія особенности нашей поэзіи. Со стороны русскаго журналиста, подвергающаго критическому анализу явленія русской же журналистики, мы пмѣемъ полное право требовать основательнаго знакомства съ дѣломъ; его приговоры должны быть произносимы надъ всей совокупностью литературиыхъ явленій, и потому бросить петербургской журналистикѣ упрекъ въ хлестаковствѣ и привести въ иодтвержденіе своихъ словъ цитаты изъ фелье-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4