255 СОЧПНЕНІЯ Д. И. ПИСАРЕВА. 256 Это стпхотвореніе помѣщено въ грамматпкѣ Востокова; въ немъ такъ много простоты и непосредственности, что Костомаровъ, если желаетъ быть послѣдовательнымъ, долженъ признать его лучшпыъ перломъ русской поэзіи. Странно только, что Костомаровъ, прігдающій такое огромное значеніе простотѣ п непосредственностивъ поэзіи, самъдаже въ презрѣнную прозу вставляетъ самые диковинные орнаменты; напримѣръ: «сгустившіеся туманы романтизма», «мечущій искры костеръ, медленный пламень котораго пожпраетъ древнюю, офиціальную Германію, заплѣсневѣлую землю фшгастеровъ», «любовь нечистая, пылающая пламенемъ чувственныхъ наслажденіп», «благоухаютъ всею свѣжестью цвѣтка и звенятъ, какъ серебряный колокольчикъ». — О, другь мой, Аркадій Нпколаевпчъ, не говори красиво! Но чѣмъ дальше въ лѣсъ, тѣмъ больше дровъ: къ концу статьи Костомарова мы узнаемъвещи еще болѣе новыя. Оказывается, что иронія, проникающая собою поэзію Гейне, составляетъ ея главный недостатокъ; вы не вѣрпте? Полюбуйтесь слѣдущей тирадой; «Болѣзненно дѣйствуетъ на насъ эта отрицательная сторона всеобъемлющаго таланта Гейне. Эта неискренность, эта непонятная раздвоенность поэта постоянно заставляетъ думать, что самыя возвышенный, самыя очаровательный мѣста его лирики—есть мастерски замаскированная иронія» (стр. 100). Это значитъдругими словами: «всѣмъ бы хорошъ былъ Гейне, кабы не проклятая иронія». Это напомпнаетъмнѣ графа Монталамбера, разсуждающаго объ англичанахъ: «славный народъ, думаетъ онъ, жаль только, что не католики». Вотъ другая тирада натой же странпцѣ: «какъ часто стихи его кажутся намъ хорошенькими личиками, строющпмп самыя нелѣныя гримасы, какъ часто онъ до самаго конца ничѣмъ не возмущаетъ нашихъ благороднѣйшихъ чувствованій, чтобы тѣмъ внезапнѣе поразить самою мефистофелевской остротой или, что еще хуже, самой обнаженнойплоскостью». Да кто же просилъ Костомарова соваться въ переводчики Гейне, если Гейне возмущаетъ его «благороднѣйшія чувствованія», если «мефистофелевскія остроты» оскорбляютъ его щекотливую добродѣтель, если «обнажениыя плоскости», раздражаютъ его фешенебельный слухъ. Ни Гейне, ни русская публика ничего бы не потеряли, если бы Костомаровъ махпулъ рукою на «ироническаго юмориста» и «недовольнаго полемика». Мало ли такихъ поэтовъ, которые ни одной строчкой не обнаружатъни полемическихъ наклонностей, ниироніи, ни юмора. Вѣдь неревелъ же Костомаровъ изъ Лонгфелло стихотвореніе «Ехсеізіог!», и сотни такихъ стихотвореній можно было бы отыскать, была бы только охота. Вмѣсто того, чтобы возиться съ гейневской «Германіей», въ которой «рѣшительно непстовствуетъ ѣдкая иронія», было бы гораздо удобнѣе перевести напрпмѣръ «Мессіаду» Клопштока или «.Іосеіуп» Ламартина; съ ними п хлопотъ меньше, и «благороднѣйшія чувствованія» остаются нетронутыми; если бы иришла охота переводить прозу, молено взять Шатобріана, Воссюэта, а еще лучше Ѳому Кемпійскаго. Тутъ уже навѣрное ни одна мефистофелевская острота не нарушить нлавнаго наренія назидательной рѣчи. Далѣе Костомаровъ обвиняетъ Гейне въ нравственной нечистотѣ. «Нѣтъ, говорить онъ, что хотите, а это не та чистая, спасительная любовь, которая должна пылать въ сердцѣ каждаго пѣвца любви, а любовь нечистая, пылающая пламенемъ чувствеипыхъ наслажденій, и потому-тоона вездѣ должна носить въ себѣ сознаніе своего собственнаго ничтожества» (стр. 103). Уличивъ Гейне въ отсутствіи чистой, спасительной любви, Костомаровъ нреслѣдуетъ ноэта на его смертномъ одрѣ и не безъ соболѣзноваиія доносипп читателю, что рабъ Божій ГенрихъГейне умеръ иераскаяннымъ грѣшникомъ. Того, кто усомнится въ вѣрности монхъ словъ, я прошу заглянуть на стр. 103 и 104 разбираемой мною книги; мнѣ уже надоѣло цитировать Костомарова, да кромѣ того у насъ иногда встрѣчаются въ литературѣ такія милыя выходки, который гадко выписывать. Напрасно Костомаровъ къ имени піетиста Генгстеиберга, встрѣчающемуся въ переводѣ «Германіи», дѣлаетъ слѣдующее язвительное замѣчаніе: «Генгстенбергъ, по доносу котораго отнята каоедра у Фейербаха». Кто такъ близко иодходитъ къ Геигстенбергу по воззрѣніямъ, тому слѣдовало бы быть поосторожнѣе въ отзывахъ. Кто знаетъ? Можетъ быть Генгстенбергъ сдѣлалъ допосъ съ благою цѣлыо! Можетъ быть, дѣлая свои доносъ, Генгстенбергъ воображалъ себя такимъже полезнымъ общественнымъ дѣятелемъ, какимъ воображаетъ себя Костомаровъ, обличая нераскаяннаго грѣшника и «ироиическаго юмориста» Генриха Гейне.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4