11 С О Ч И II Е И I Я Д. И. ПИСАРЕВА. 12 ской имцеріи. Ииператоръ поступалъ самъ и заставлялъ не только поступать, но и говорить и думать другихъ, какъ ему было угодно. Аруленъ Рустнкъ пострадалъ за то, что похвалплъ Тразеа Пета при Неронѣ; Геренній Сенеціонъ за то, что отозвался съ уваженіемъ о Гельвидіѣ Прнскѣ; сочпненія того п другого были сожжены на форумѣ. «Этимъ огнемъ, говорить Тацитъ, они думали уничтожить голось рпмскаго народа, свободу сената и сознаніо человѣческаго рода: они прогнали учителей мудрости, послали въ ссылку науку и искусство, чтобы не могло быть совершено ничто честное. Точно, мы представили великое доказательство тернѣнія; какъ время нашихъ предковъ видѣло крапній иредѣлъ свободы, такъ мы дошли до крайней границы рабства, потому что шпіонство отняло у насъ возможность п говорить, п слушать. Мы бы вмѣстѣ съ голосомъ потеряли и память, если бъ было настолько же въ нашей власти забывать, насколько молчать. Теперь наконецъ возвращается дыханіе; при самомъ иачалѣ блаженнѣйшаго вѣка, Нерва Цезарь соедпнилъ то, что до него считалось несоедпнпмымъ, —монархію и свободу; Нерва и Траянъ ежедневно увеличиваютъ счастье пмперіи; общественная безопасность перестала быть предметомъ желаній п надеждъ;—она перешла въ увѣрепность и окрѣпла; но, по слабости человѣческои природы, лѣкарства дѣйствуютъ медленнѣе болѣзнп; тѣла ростутъ медленно, а угасаютъ быстро; легче подавить дарованіе и науку, чѣмъ снова вызвать ихъ къ жизни. Подъ конецъ самое бездѣпствіе дѣлается пріятнымъ. Покой, пенавнстный прежде, обращается въ любимую привычку. Да! въ теченіе пятнадцатилѣтъ (а это много для человѣческаго вѣка) многіе померли случайно, а кто былъ поспособнѣе, погпбъ отъ жестокости властелина! Насъ немного, и мы пережили не только другихъ, но и самихъ себя; пзъ средины нашей жизни вырвано столько лѣтъ, что изъ юношей мы сдѣлалпсь стариками и, состарѣвшпсь, въ молчаніп дошли до самыхъ предѣловъ кратковремеинаго существованія». Вотъ голосъ честнаго п талантлпваго человѣка, пережившаго на себѣ нѣсколько разнохарактерныхъ эпохъ, влдѣвшаго Тита, Домпціана и Траяна. Замѣтно по его тону, что онъ счптаетъдеспотизмъ цезарей главнымъ нсточнпкомъ бѣдствій; онъ пщетъ ему объясненія, но, не рѣшаясь заклеймить -свопхъ соотечественниковъ и отказать всему римскому народу въ жизненной силѣ и въ надеждѣ на обновленіе, онъ часто, въ исторіи и въ лѣтописи своей, останавливается въ нерѣшительности, тревожно ищетъ отвѣта и наконецъ съ мрачною покорностью говорить, что это воля боговъ и проявленіе ихъ гнѣва. Онъ любить свой пародь, страдаетъ за него; у него не поднимается рука, чтобы бросить въ него хотя п не первый камень, но норою негодованіе береть верхь надь всѣмп остальными чувствами; исторпкъ дѣлается лирпкомъ, и страстное обличеніе отрывочными фразами вырывается прямо изъ души писателя; иногда оно смѣняется горькою улыбкою, повпдпмому, холоднаго нрезрѣнія. Выписанное мною мѣсто не носить на себѣ этого характера ожесточенія; исторпкъ сочувствуетъ угнетенному народу, забывая, что самъ онъ въ другихъ мѣстахъ готовь быль презирать людей, погибающихъ такъ хладнокровно. Здѣсь онъ сравниваеть тяжелую эпоху Домпціановскаго терроризма съ лучшими днями настоящаго; онъ говорить, что «возвращается дыханіе>; но между тѣмь вглядитесь въ его слова, слышатся ли въ нихь живые звуки радости за настоящее и твердой надежды на будущее? Обращается лп онъ, говоря о тѣхъ пятнадцати годахь, которые потеряны для него и для его сверстниковъ, кь молодому поколѣнію, къ будущимъ людямъ и гражданамь, для которыхь громко и смѣло звучить слово истины? Тацитъ не эгоистъ, онъ думаетъ о потомствѣ, какъ доказываеть самый псторпческіГі трудъ его, какъ доказывають его страданія за несовершенство современности. Стало быть, если онъ не глядить виередь, еслп онъ, говоря о потомствѣ, пмѣетъ дѣло съ отвлечеинымъ нонятіемъ, а не съ тѣмъ, что формируется на его глазахь, причины этого заключаются не въ его личности; ихъ надо искать въ окружавшемь его мірѣ. Елючъ кь рѣшенію этого вопроса дають слова самого историка. Домиціапу было легче задушить дѣятельность мысли, чѣмь Нервѣ п Траяну оживить ее. Дѣятельность мысли задушили безь борьбы, и если Доміщіанъ иаль, то палъ случайно, отъ руки убіицы, но не какъ жертва всеобщаго негодованія. Конечно, Карлъ I англійскій не могь позволить себѣ того, что позволялъ себѣ Доміщіанъ, а между тѣмъ Карла судплъ парламентъ, а Домпціана убнлъ какой-то Стефанъ, который могь и не убить его; и вь возвышеніи римскихъ тпрановъ, п вь пхъ падеиіп господствуеть личный ироизволь, случайность, элементь дворцовой интриги или военнаго бунта; а что же общаго пмѣетъ жизнь парода съ вреыенщпкомъ Макрономъ, задушившішь Тиверія, съ дворомь, иаполненнымь личностями, вь родѣ Вптеллія, или сь иреторіанскою когортою, располагавшею императорскимь саномъ? И между тѣмъ эти чисто внѣпшія обстоятельства опредѣляють направленіе народной ліпзніі на цѣлыя десятплѣтія. Стало быть, въ народѣ нѣть сплы не только для оппозиціи, но и для дѣятельнаго, органическаго воспринятія п переработки какогонибудь начала. Итакъ, знаменательно уже то, что Домиціань такт, легко задушнль дѣятельность мысли. Но гораздо важнѣе то, что Нервѣ и Траяну трудно возбудить ее сиова. Этоть факть не требуетъ объясненія; любопытно только замѣтить при этомь, какъ Тацитъ, при всемъ величіи своей личности, отдаеть дань своему времени. Современное ему болѣзненное явленіе воз-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4