79 СОЧИНЕНІЯ Д. П. ПИСАРЕВА. 80 представленін мнстерін было разсчитано на произпеденіе возмоліно болыпаго эффекта. Элевзинскія мистеріи вызывались дать отвѣтъ на тѣ глубок! е вопросы, которые постоянно волнунѵгъ человѣка и человечество; посвящаемый вступалъ въ зданіе мистеріи съ живѣцпіішъ желаніемъ узнать что-нибудь о вѣчности, о загробной жизни, и передъ его глазами развертывались въ разсчитанномъ порядкѣ великолѣппыя декораціи и фантастическія сцены, въ которыхъ онъ силился найти высокій смыслъ и дѣйствительно находилъ его при своемъ насильственно напряжейномъ состояніи. Короткое описаніе Плутарха передаетъ не столько внѣшнія дѣйствія мистеріи, сколько внутреннюю смѣну ощущеній, переживаемыхъ зрителемъ, присутствующпмъ при послѣдней части элевзинскихъ таииствъ; но въ словахъ набожнаго мыслителя можно уловить колорптъ того вліянія, которое эти сцены должны были оказывать на ирисутствовавшихъ. «Сначала блуждаютъ по разнымъ закоулкамъ, переносятъ труды п утомленія, напрасно тоскливо нщутъ чего-то въ теннотѣ; потоиъ, передъ саыымъ окончапіемъ, являются всѣ ужасы, трепетъ п содроганье, выступаетъ холодный потъ, замираетъ сердце. Вдругь загорается удивительный свѣтъ; мы вступаемъ въ привѣтливую мѣстность, на роскошные луга; мы слышимъ голоса, видимъ пляски; раздаются торжественные звуки священныхъ словъ, и показываются священный видѣнія». Эффекты свѣта и тѣни, невидимые голоса, торжественное настроеніе души, чаяніе высшихъ обѣтованій, все это должно было потрясать впечатлительные нервы юлшаго человѣка; многое небывалое могло ему казаться случившимся, много простыхъ и случайныхъ событій могли принимать въ его глазахъ колоссальные разыѣры и фантастическій колорита; много такихъ явленій, который онъ легко объяснилъ бы себѣ въ спокойномъ состояніи духа, могли въ мистеріяхъ казаться ему чудеснымъ дѣйствіемъ сверхъестественной силы. Мистеріи живымъ языкоыъ символовъ и мимики говорили ему такія вещи, которымъ пріятно повѣрить. При совершеніи мистерій присутствовали только посвященные, и всѣмъ посвященнымъ сулили вѣчную жизнь и вѣчное блаженство; можно заключить изъ словъ Плутарха, что передъ внушеніемъ этого блаженства являлись свѣтлыя небесныя видѣнія, слышались звуки скрытой музыки, по сценѣ разливалось мягкое освѣщеніе, и все это вмѣстѣ, послѣ предшествовавшпхъ испытаній, послѣ перенесеннаго утомленія, нослѣ страшныхъ и мрачныхъ зрѣлищъ, должно было нѣжить чувства, успокоивать душу и оставлять неизгладимое ыгечатлѣніе нолнаго довольства. Ощущеніе, производимое мистеріями, было пріятно. Въ награду за это ощущеніе предлагалось вѣчное блаженство. Выло бы странно, если бы при такихъ условіяхъ толпа народа, не имѣющая внѣ мистеріи нпкакихъ средствъ заглянуть въ будущую судьбу свою, не ухватилась бы съ жаднымъ любонытствомъ за эти мистеріи. Дѣйствительно, мистеріи держались очень долго и пали только тогда, когда уже совершенно истощились жизненныя силы язычества. ГП. Я очертилъ физіономію язычества въ Егиитѣ, въ передней Азін п въ Европѣ. Надо себѣ теперь представить, что всѣ эти элементы слились вслѣдствіе историческихъ обстоятельствъ въ Италіи и, въ буквальномъ смыслѣ этого слова, наводнили Римъ. Если припомнить ту существенную черту языческаго міросозерцанія, что не тотъ только богъ, кого уваяіаетъ мой народъ, а и тотъ, которому поклоняются сосѣди, и тотъ, о которомъ доходятъ какіе-то неоиредѣленные слухи, и тотъ, котораго я даже не знаю по имени, то можно себѣ вообразить, что вѣрующіе римляне временъ паденія республики и начала пмперіи должны были находиться въ постоянной тревогѣ. Аоинская республика построила алтарь непзвѣстнымъ пли незнакомымъ богаыъ для того, чтобы избавить себя разъ навсегда отъ опасности прогнѣвать неиочтеніемъ кого-нибудь изъ безсмертныхъ. Такою формальною мѣрою могло оградить себя государство, но частный человѣкъ не могъ на ней успокоиться. Ему нужно было знать, что его молитвы точно доходятъ по своему назначенію, н что тотъ богъ, которому онъ молился, точно хочетъ и можетъ помочь ему. Какому бы богу онъ ни поклонялся, онъ никогда не могъ быть увѣренъ въ томъ, что пѣтъ какого-нибудь другого, болѣе ыогущественнаго, который могъ бы скорѣе и вѣрнѣе даровать просимыя блага. Онъ могъ думать, что нечаянно забылъ нринести жертву сильному боясеству; пли, принося эту жертву, опустплъ какую-нибудь важную формальность. Такъ какъ молитва не была удовлетворепіемъ внутренней потребности души, то цѣль ея заключалась не въ ней самой: грекъ и римлянинъ всегда молился о чемъ-нибудь, т. е. обращался къ божеству съ извѣстною просьбою, и потому употреблялъ всѣ усилія па то, чтобы такъ или иначе заставить божество выслушать и исполнить эту просьбу. Греческія и римскія молитвы были составлены по извѣстной формѣ, и этой формѣ прпиисывалась сила управлять волею боговъ; молитва принимала характеръ магическаго заклинанія, и все вииманіе молящагося сосредоточивалось на точномъ соблюденіи внѣшности и формы. Въ отношеніяхъ между богами и человѣкомъ не было ни малѣйшеи искренности. Вѣрующій видѣлъ въ своемъ богѣ не идеалъ нравственнаго совершенства, а существо, одаренное значительной силой и способное, смотря по своему желанію, обратить эту
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4