251 СОЧПНЕНІЯ Д. И. ПИСАРЕВА. 252 ствованная у Карлейля: «добродѣтель жпветь въ его стпхотвореніяхъ, какъ будто на зеленыхъ лужайкахъ, и дышитъ вовдухомъ горъ; но въ нихъ глубоко залегли слезы, и раздирающи! пламень, какъ молнія, скрывается въ канляхъ лѣтняго облачка». Добродѣтель, слезы и раздпрающій пламень —вотъ ингредіенты, изъ которыхъ состоптъ поэзія Вёрнса; сшѣшайте все это вмѣстѣ въ надлежащей пропорціи, вообразите себѣ при этомъ зеленыя лужайки, воздухъ горъ и лѣтнее облачко, и дѣло съ концомъ; вы получили полное понятіе объ особенностяхъ поэтическаго таланта Роберта Бёрнса; вы скажете можетъ-быть, что всѣ эти разнородные ингредіенты слпшкоыъ отвлеченны и слишкомъ плохо вяжутся между собой въ вапіеыъ воображении, —я съ вами согласенъ; но Костомаровъ думаетъ иначе. Вся ІІ-я глава (отъ стр. 36 до 48-й) завалена цитатами изъ Карлейля; всѣ эти цитаты очень цвѣтисты и, по правдѣ сказать, совершенно лишены осязательнаго содержанія. Что вы скалсете напримѣръ о такой тпрадѣ? «Онъ родился поэтомъ; поэзія была пебеснымъ элементозіъ существа его; на ея крыльяхъ онъ возносился въ область чистѣйшаго эоира и уже не думалъ больше ни о какомъ другомъ повышеніи. Онъ готовъ былъ перенести и бѣдпость, и иепзвѣстность, и всѣ бѣдствія, только бы не унизить себя и не осквернить искусства». Мысль очень простая: «Робертъ Бёрнсъ былъ честный человѣкъ, никого не обманывалъ п ни нередъ кѣмъ не подличалъ»; но какими узорами расиисапа эта простая мысль! Тутъ и небесный элемента, и крылья иоэзіи, и вознесеніе въ область чистѣншаго эоира, и оскверненіе искусства... — О другъ мой, Аркадій Нпколаевичъ, не говори красиво... А вотъ образчикъ того псторическаго мистицизма, который у Карлейля доходптъ до галльоцинаціи. «Вайронъ и Вёрнсъ были оба миссіонеры своего времени; цѣль ихъ мпссіи была одна и та же—научить людей высочайшему ученію, чистѣйшей истинѣ; они должны были исполнить цѣль своего прпзванія; до тѣхъ поръ они не могли знать покоя. Тяжко лежало на нихъ это божественное повелѣніе; они изнывали въ тяжелой, болѣзненной борьбѣ, потому что не знали его точнаго смысла; опи предугадывали его въ какомъ-то таинственномъ предчувствіп, но должны были умереть, не высказавши его ясно». Тута Карлейль не только говорить красиво, но даже думаетъ красиво, такъ что вы, при'всѣхъ усиліяхъ, не дороетесь ни до какой простой человѣческой мысли. Костомарову это должно нравиться, потому что чѣмъ другимъ, а обпліемъ простыхъ, человѣческихъ мыслей его статьи не грѣшатъ. У него встрѣчаются поползновенія заговорить такъ же красиво, какъ говоритъ Карлейль, но эти попытки остаются слабыми подражаніями. Напримѣръ (стр. 4): «Отъ береговъ Дуна, изъ мазанки Шотландіи выпорхнула полевая ласточка и запѣла свою честную звонкую пѣсенку» (стр. 14). «Напрасно его шотландская муза, яолуодѣтая въ національный тартанъ, въ вѣнкѣ изъ орѣшника и терна являлась къ нему какъ благодѣтельная фея п ударомъ волшебной палочки превращала убогую мазанку въ чудный замокъ, —онъ умеръ, какъ жилъ, бѣднымъ фермеромъ, орошая кровавымъ пЬтомъ жадную землю, которая кормила его нуждою». А не лучше ли было бы, вмѣсто того, чтобы съ невѣроятными усиліями сооружать риторическія фигуры, объяснить просто, почему Вёрнсъ всю свою жизнь терпѣлъ нужду; вѣдь изъ разсказа Костомарова этого не видать. Только и видно, что несчастнаго поэта гнететъ злая судьба, но что же это за объясненіе? Или можетъ быть Костомаровъ вѣритъ въ раіит, точно такъ же, какъ Карлейль вѣритъ въ историческія миссіи? Въ такомъ случаѣ конечно и объяснять нечего. Оцѣнка пропзведеній Вёрнса ограничивается тѣмъ, что Костомаровъ приводитъ нѣсколіко его пѣсенъ и ирнбавляетъ къ каждой изъ нихъ эпитета превосходная, прекрасная, прелестная. При такомъ образѣ дѣйствій роль критика оказывается въ высшей степени легкой и пріятнои. Изъ стпхотвореній Вёрнса, переведенныхъ въ этомъ выиускѣ, особенно замечательна по идеѣ и выполненію небольшая пѣсня: «Прежде всего». Приведу ее цѣликомъ. Бѣднякъ, будь честенъ и трудись, Трудись прежде всего; Холопа встрѣтпшь —отвернись Съ презрѣньемъ отъ него! Прежде всего, прежде всего Предъ знатнымъ не блѣднѣй — Вѣдь знатность штемпель у гиней И больше ничего! Пусть черствый хлѣбъ—весь твой обѣдъ, Изъ поскони кафтанъ; Другой и въ бархатъ разодѣтъ, Да плутъ прежде всего. Прежде всего, прежде всего Вѣдь тптудъ —глупый звонъ. Бѣднякъ, будь только честенъ онъ— Король прежде всего! Вотъ этотъ баринъ—знатный лордъ, Да что намъ пзъ того, Что онъ свопмъ богатствомъ гордъ, А глупъ прежде всего! Прежде всего, прежде всего Для насъ, дѣтей труда, Его и лента, и звѣзда Смѣшны прежде всего! Холопа въ графы пропзвесть Не стоптъ ничего: По честнымъ сдѣлать царь —какъ есть — Не можетъ никого! Прежде всего, прежде всего Да будутъ всѣ честны. Честь —наши высшіе чины И умъ прежде всего.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4