29 АПОЛЛОНІЙ Т I А Н С К I Й. 30 рабль, и о томъ, какъ былъ сервированъ богатый столъ его хозяина. Въ каждомъ изъ своихъ кліентовъ богатый аристократъ впдѣлъ самое постыдное, яркое раболѣпство, въ каждомъ пзъ . ннхъ онъ могъ предполагать самыя порочныя наоонности, потому что связь между патропомъ п кліентомъ основывалась на корысти съ одной стороны и на тщеславіи съ другой. Послѣ этого понятно, почему кліенты встречали за обѣдомъ у патрона самыя грубыя оскорбленія, почему пмъ подавали дурное кушанье, почему ихъ поднимали па смѣхъ, какъ шутовъ, почему за ними наблюдали, какъ за мошенниками. Кліенты сносили это обращеніѳ, и число ихъ постоянно возрастало, стало быть, они заслуживали свою судьбу. Передъ абсолютною нравственностью виноваты и иатронъ, и кліентъ. Передъ судоыъ нсторіи не виноваты ни тотъ, ни другой; оба являются жертвами и естественными слѣдствіями своего времени, приготовленнаго цѣлымъ рядомъ иредшествовавшпхъ столѣтій, и задача историка исполнена, если онъ, объяснпвъ связь иричинъ и слѣдствіи, сдержитъ слишкомъ строгій приговоръ читателя надъ личностью, сословіемъ, народностью или эпохою. Единичное зло ничтожно тамъ, гдѣ общая система не допускаетъ никакого добра... Въ третій разъ въ этой бѣглой характеристик римской жизни я всгрѣчаюсь съ такимъ полодепіемъ вещей, въ которомъ двѣ стороны взаимно развращаютъ другъ друга (имнераторъ и народъ, чиновники и управляемые, патроны и кліенты^. По моему мнѣнію, это,во-нервыхъ, подтверлідаетъ историческую мысль, что общество есть организмъ, въ которомъ каждое отиравленіе обусловливается общимъ его иоложеніемъ и въ свою очередь обусловливаем это общее ноложеніе. Вовторыхъ, въ отношеніи къ разсматрпваемой эпохѣ это доказываетъ совершенно осязательно, что никакія внѣшнія реформы не могли оживить и обновить разлагавшійся организмъ. Имнераторъ могъ перестать быть деспотомъ; черезъ это не прекратилась бы возможность деспотизма; эта апріоричная мысль подтверждается на единичномъ нримѣрѣ. Первѣ и Траяну, какъ мы знаемъ пзъ Тацита, трудно было оживить науку, которую задушилъ Домиціанъ. Чиновники могли прекратить лихоимства и угпетенія; отъ этого не воскресло бы въ народѣ давно подавленное н заглохшее чувство нравственности и человѣческаго достоинства. Въ отношеніяхъ между патронами и кліентами нельзя даже допустить того предположенія, которое я допускалъ въ первыхъ двухъ примѣрахъ; тамъ стояли лицомъ къ лицу правительство и народъ, а въ правительствѣ, въ которомъ инпціатива зависитъ отъ воли одного лица, можно себѣ представить возможность довольно внезапнаго измѣненія. Но патроны и кліенты—представители двухъ сословій; они могли иеремѣииться только тогда, когда новый духъ проникъ бы собою все общественное сознаніе; чтобы иатронъ сталъ уважать кліента, нужно, чтобы кліентъ заслужплъ это уваженіе; чтобы кліентъ возвысился въ нравственномъ отношеніи, нужно, чтобы онъ ночувствовалъ свое человѣческое достоинство п увидалъ въ друтихъ увансеніе къ своей человѣческой личности. Словомъ, нужно, чтобы въ поиятіяхъ обоихъ сословій, въ міросозерпаніи цѣлаго парода произошелъ крутой переворотъ; нужно, чтобы онъ въ обоихъ сословіяхъ произошелъ одновременно, потому что въ противномъ случаѣ они стали бы мѣшать другъ другу, и одно потянуло бы назадъ другое. Никакой аграрный законъ не могъ этого сдѣлать; если бы даже было возможно раздѣлить земли, дать на каждаго пролетарія по семи югеровъ, купить ему земледѣльческія орудія, то его пришлось бы насильно выгонять изъ Рима и насильно заставлять пахать п сѣять; пришлось бы воспитывать насильственными мѣрами цѣлую націю, а въ націи въ періоды самаго жалкаго распаденія есть по крайней мѣрѣ одна страшная сила—сила инерціи. Одному не поднять гору, хотя бы никто не мѣшалъ ему, и въ нсторіи конечно нѣтъ ни одного иримѣра, чтобы правительство передѣлало жизнь и нравственность своего парода. Не могло также произвести значительной перемѣны восшгганіе высшаго класса или раснространеніе между аристократами какой-нибудь философской доктрины. Что сдѣлали академія, стоицизмъ, эпикуреизмъ, пиоагореизмъ? Они породили множество почтенныхъ, чпстыхъ личностей, на которыхъ съ любовью отдыхаетъ взоръ историка, но которымъ нублицистъ откажетъ въ чувствительпомъ вліяніи на эпоху. Они были чужды массѣ и чуждались ея сами. Они отказывались отъ вліянія на практическую жизнь, они ею брезговали, боясь замарать объ нее руки; они нроиовѣдывали полное равнодушіе ко всякимъ впѣшнимъ пнтересамъ, къ сословнымъ разлпчіямъ, къ страданіямъ раба и бѣдняка; къ этому ирезрѣнію нельзя прпмѣнить пословицы; «сытый голоднаго не разумѣетъ», потому что Эпиктетъ, громче н яснѣе всѣхъ нысказавшій это нрезрѣніе, былъ самъ почти нпщій, вольноотпущенный, человѣкъ нскалѣчеппый рабствоиъ. Все дѣло въ томъ, что философія эта была умозрительная и не хотѣла, да и не могла выдти изъ міра идей; это была внутренняя сторона готовившейся реформы, сторона, доступная меньшинству и не заботящаяся о массѣ, потому что она вообще не заботилась о нроиагандѣ и практпческомъ вліяніи. «Долженъ ли философъ, снрашнваетъ Эпиктетъ, приглашать людей слушать его ученіе? Солнце, пища и пптіе сами привлекают!, къ себѣ людей. Долженъ ли философъ какимъ-нибудь друпшъ образомъ привлекать къ себѣ тѣхъ, кому онъ желаетъ принести пользу? Какой врачъ предлагаетъ больному полѣчить его? А впрочемъ, я слышалъ, что
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4