287 сочиненія д. и. писарева. 288 крайней ыѣрѣ очень вѣрно угадывадъ настоящую причину своегороковаго несчастія, неимѣвшаго конечно ничего общаго съ какой-нибудь личной утратой или со старой исторіей о томъ, что онъ ее дюбилъ, а она его любила. «Любезный читатель, говорить Гейне во второй части «Путевыхъ Картинъ», можетъ быть и ты изъ числа тѣхъ благочестивыхъ пхичекъ, что согласновторятъ пѣснѣ о байроновской разорванности, пѣснѣ, которую мнѣ уже лѣтъ десять насвистываютъ и напѣваютъ на всѣ лады, и которая даже въ черенѣ маркиза, какъ ты видишь, нашла отголосокъ? Ахъ, любезный читатель, если ты вздумаешь горевать объ этой разорванности, пожалѣй лучше, что самый міръ разорванъ изъ конца въ конецъ. Вѣдь сердце поэта—центръ міра, какъ же не быть ему въ настоящее время разорваннымъ? Кто хвалится своиыъ сердцемъ, что оно осталось у него цѣло, тотъ только доказываетъ, что у негопрозаическое, оторванное отъ всего міра сердце. По моему же сердцу прошелъ большой міровой разрывъ, и въ этомъ я вижу доказательство, что судьба почтила меня высокой мшіостыо въ сравненіп съ другими и сочла достойнымъ иоэтическаго мученичества. Прежде, въ древнее и сре^- ніе вѣка, міръ былъ цѣлъ; несмотря на впѣшнія борьбы, было единство въ мірѣ; были и цѣльные поэты. Станемъ чтить этихъ поэтовъ и радоваться ими; но всякое подражаніе ихъ цѣлостности будетъ ложью, которая не обманетъ ничьего здороваго глаза и не пзбѣгнеть тогда насмѣшки. Недавно съ болыиимъ трудомъ добылъ я въ Верлинѣ стихотворенія одного изъ такихъ цѣльпыхъ поэтовъ, очень жаловавшагося на мою байроническую разорванность, и отъ фальшивыхъ красокъ его нѣжныхъ сочувствій къ природѣ, которыми вѣяло па меня отъ книги, какъ отъ свѣжаго сѣна, бѣдное сердце мое, и безъ того надорванное, чуть было не лопнуло отъ смѣха, и я невольно вскричалъ: «Любезный ной интендантъ-совѣтникъ Вильгельмъ Нейманъ! Что вамъ за дѣло до зеленыхъ деревьевъ!» (Т. II, стр. 154). Большой міровой разрывъ, проходящій по сердцу поэта и отражающійся въ разорванности его нроизведеній, это конечно очень смѣлый поэтическій образъ, но въ этомъ образѣ нисколько не искажена и даже не преувеличена самая чистая истина. Читателя могутъ ввести въ заблужденіе только слова Гейне о цѣльности міра въ древніе и средніе вѣка. Основываясь на этихъ словахъ, читатель можетъ подумать, что сердце поэта могло быть цѣло только тогда, и что поэтическая разорванность родилась на свѣтъ вмѣстѣ съ началомъ великой борьбы противъ средневѣковыхъ идей и учрежденій. Такое мнѣніе читателя было бы совершенно ошибочно. Разорванность лежптъ въ гораздо болѣе тѣсныхъ и ясно обозначенныхъ грашіцахъ. Никакпхъ признаковъ разорванности нельзя найти не только въ поэтахъ временъ Людовика ХІУ, не только въ Мильтонѣ п Клопштокѣ, но даже въ ІПиллерѣ и во всѣхъ нередовыхъ мыслителяхъ, госнодствовавшихъ надъ умами французовъ во второй половпнѣ прошлаго столѣтія. Прп Людовикѣ ХІУ міръ былъ еще цѣлъ, хотя средневѣковой порядокъ былъ улсе нарушенъ въ самыхъ существенныхъ своихъ чертахъ. Въ ХТШ вѣкѣ міръ былъ уже разорванъ діаметрально противоположными стремленіями двухъ непримпримыхъпартій, изъ которыхъ одна тянулась къ будущему, вѣровала въ разумъ, а другая ухватывалась за прошедшее и не вѣровала ни во что, кромѣ штыковъ и картечи. Ыіръ былъ разорванъ, но сердца поэтовъ и друзей человѣчества были въ высшей степени цѣльны, здоровы и свѣжи. Эти сердца очутились цѣликомъ по одну сторону разрыва. Въ мысляхъ, въ чувствахъ, въ желаніяхъ Вольтера, Дидро, Гольбаха не было ничего похожаго на раздвоенность или нерѣнштельность. Эти люди не знали никакихъ колебаній и не чувствовали никогда ни малѣйшей жалости или нѣжности къ тому, что они отрицали и разрушали. По силѣ своего воодушевленія, по рѣзкой опредѣленности свопхъ понятій, по своей невозмутимойсамоувѣрепности эти люди могутъ выдержать сравпеніе съ любымъ средневѣковымъ фанатикомъ. А фанатизмъ и разорванность—два иопятія, взаимноисключающія другъ друга. Та разорванность, которую Гейне видитъ въ самомъ себѣ п въ Вайронѣ, составляетъ прямой результата громаднаго разочарованія, овладѣвшаго лучшими людьми образованнаго міра нослѣ неудачнагофинала французской революціи. Тутъ лучшіе люди стали сомяѣваться въ вѣрности своихъ идей, тутъ оип бросили грустный и тревожный взглядъ назадъ, на оторванное прошедшее, и тутъ ихъ сердцапопали подъ черту мірового разрыва, потому что пмъ показалось, что вмѣстѣ съ прошедшпмъ они оторвали отъ себя часть своейсобственной души. Это былъ оптическій обманъ. Эти ужасы иривидѣлись имъ только потому, что будущее было заслонено сѣрыми и грязными тучами, сквозь которыя еще не пробивался лучъ новой руководящей идеи, способнойзамѣнить собой потерянную вѣру въ чудотворную силу голыхъ политическихъ переворотовъ. Когда появилась эта идея, тогда исчезларазорванность лучшихъ людей, исчезла впредь до ближайшаго общеевропейскаго разочарованы —если только такое разочарбваніё дѣйствительно возможно. На наШихъ глазахъ живутъ и дѣйствуютъ снова цѣльные люди, пдущіе внередъ очень твердыми шагами къ очень онредѣленной цѣли. Въ Прудонѣ, въ Луп Вланѣ, въ Лассалѣ нѣтъ уже никакихъ слѣдовъ байроновской пли гейневскойразорванности. Если бы въ наше время сформировался
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4