9 Л П О Л Л О Н I П Т I А Н С К I й. 10 недосягаемой высотѣ, на которой они стояли одни среди всего человѣчества? Мудрено ли, что Калигула, въ которомъ, по справедливому замѣчанію Шмидта, воплотилось сумасшествіе деспотизма, серьезно вообразилъ себя богомъ и становился на иоклоненіе толаы въ пластическую позу между статуями Кастора и Поллукса. Деспотпзмъ развращалъ римскпхъ гражданъ, но и граждане въ свою очередь развращали своихъ деспотовъ, давая одному человѣку право презирать все человѣчество. Выли свѣтлыя исключенія и меліду римскиин цезарями, и между римскими вельможами, но они оставались особнякоыъ и не производили никакого цѣлительнаго вліяпія на своихъ совремепииковъ и на потомство. Возможность существованія и царствованія Домиціана нослѣ Тнта и Коммода послѣ Марка Аврелія доказываете ясно, что въ римскомъ народѣ не было жизненной силы, ншсакой иниціативы. Онъ терпѣлъ, какъ огромный животный организмъ; когда боль была слишкомъ сильна, онъ дѣлалъ судорожное, большею частью мѣстное движеніе, и нотомъ виадалъ въ ту же летаргическую апатію. При Тиверіи (въ 32 г. по Р. X.) хлѣбъ сдѣлался слишкомъ дорогъ, и народъ сталъ роптать; имиераторъ былъ осторожный и хитрый нолитикъ, но онъ не счелъ нужнымъ льстить народу. Выли приняты строгія ыѣры воепиагодеспотизма, п чернь немедленно утихла, а консулы поставили ей даже въ вину ея унылое молчаніе. Впрочемъ съ чернью правители обходились всегда осторожно, и самъ Тиверій рѣшился употребить крутыя мѣры, опираясь на то, что прп немъ выдача хлѣба производилась гораздо чаще и въ болѣе обширныхъ размѣрахъ, чѣмъ при Августѣ. Но вообще говоря, тупое, безплодное терпѣніе, неосновапное ни на какой надеждѣ въ будущемъ, не осмысленноеникакою высшею идеею, териѣніе, происходящее отъ недостатка самоуваженія и отсутствія нравственнойэнергіи, терпѣніе пнерціп, постоянно соединенное съ малодушіемъ и низостью, составляетъ самую общую черту римскпхъ подданныхъ. Это терпѣніе однакожъ не мѣшало ныъ выдавать своихъ друзей, родственниковъ и едипомышленнпковъ. Слѣдствіе по заговору Пизона выставило самымъ яркпмъ образомъ всю дряблость римской аристократіп. Мплпхъ, рабъ Антонія Наталя, донесъ объ этомъ заговорѣ Нерону. Наталь долго отпирался, по какъ только ему погрозили пыткою, онъ указалъ на Низона и на Сенеку; остальиыхъ выдалъ Сцевинъ, думавшій, что уже все открыто. Долѣе всѣхъ крѣнились Луканъ, Квинктіанъ и Сенеціонъ. Но когда имъ обѣщали полное прощеніе, Квинктіанъ и Сенеціонъ назвали блпжайшихъ друзей своихъ, а Луканъ выдалъ старуху мать свою, Атиллу. Ободренные капитальными прнзнаніями арнстократовъ, слѣдователи думали, что всѣ подробности дѣла разскажетъ имъ вольноотпущеннаяЭпихарида, соучастница заговора, выданная Волузіемъ Прокломъ. Ее стали пытать, но усердіе следователей разбилось о твердость» женщины; ее жглн на медленномъ огнѣ, били плетьми, но она не назвала никого, н на другой день, когда ее на носилкахъ несли на вторичное истязаніе, удавилась косынкою. Изъ этого никакъ нельзя заключить, что высшіе классы были хуже низшихъ. Изъ этого можно вывести одно заключеніе, что нроявленія твердости п добродѣтели относились въ то время къ случайностямъ, составлявшимъ личную принадлежность отдѣльныхъ людей, и не обусловливались ни степенью образованія, ни ноложеніемъ въ обществѣ, ни эпохою, ни народностью. Вся политическая физіономія эпохи производить самое тяжелое впечатлѣніе; разрозненные прпмѣры безплодно погибающей добродѣтели усиливаютъ безнадежность; изъ этихъ примѣровъ становится виднѣе безспліе лучшнхъ началъ человѣческой нравственности; добро является обыкновенноединичноювспышкою и ни разу не дѣлается принципомъ; оттого на римскомъ престолѣ являются хорошіе государи, но въ римскомъ народѣ не замѣтно ни одного хорошаго движенія. Влагородная душа Тацита глубоко страдала въ то время, когда онъ оппсывалъ ужасныя злодѣяиія и еще болѣе ужасную апатію. Можетъ быть нигдѣ эти страданія не выразились съ такою трогательною силою, съ такою неноддѣльною .искренностью, какъ въ 16 главѣ ХУІ книги его лѣтоииси. Онъ разсказываетъ въ предыдущихъ главахъ о поступкахъ Нерона и Тигеллпна и вдругъ прерываетъ свое повѣствованіе лирическимъ отступленіемъ: «Если бы я съ такимъ однообразіемъ подробностей уполиналъ даже о войнахъ съ врагами отечества и о гражданахь, умирающихъ за общее дѣло, то мною овладѣло бы нресыщеніе и я предноложилъ бы скуку въ читателѣ, котораго утомятъ кончины гражданъ, честныя, но печальный п однообразный. Но здѣсь рабское терпѣніе п столько крови, потраченнойдома, утомляютъ душу и наводятъ грусть. Отъ тѣхъ, кто узнаетъ эти событія, я потребую только одной милости: дайте мнѣ сплы не презирать тѣхъ людей, которые погибали такъ безславно. Гнѣвъ боговъ протпвъ Рима былъ слишкомъ ужасенъ, чтобы разразиться разомъ въ пораженін войска или въ потерѣ нѣсколькнхъ городовъ».—Я взялъ такиыъ образомъ изъ сочииенія Тацпта нѣсколыш сценъ и картииъ, въ которыхъ выразилось довольно ярко нравственное вліяніе римскихъ императоровъ. Колоритъ этого вліянія измѣнялся съ личностями, вступавшими на пмнераторскій нрестолъ. Конечно, дворъ Калигулы, Домиціана или Коммода не былъ нохожъ на дворъ Тита, Траяна или Марка Аврелія; и то обстоятельство, что отдѣльная личность могла оказывать такое вліяніе на всѣ отрасли духовной жизни образованнаго міра, доказываете ясно, какъ слабо было біеніе жизненнаго пульса въ огромномъ организмѣ рил-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4