223 сочііненія д. и. писарева. 224 мысль Шеллингао сущностиистиннагопознанія имѣетъ міровое значеніе, и что, высказавши эту мысль въ научной формѣ, Шеллингъ сдѣлалъ истинно великое открытіе, просто въ конецъ разодолжилъ все человѣчество. Придавая такое колоссальное значеніе нѣзіецкои умозрительной философіи, Кирѣевскій конечно забываетъ, что врядъ ли одна сотая часть всего населенія западной Европы интересуется діалектпческими построеніямн нѣмецкнхъ нрофессоровъ, и что далее эта сотая не выноентъ для себя изъ такихъ діалектическпхъ построеніи ничего существеннаго. Если подъ именемъцившшзаціи нодразумѣвать тѣ формы, въ которыя укладывается жизнь отдѣльнаго человѣка и народа, то умозрительная фплософія иолучптъ право участвовать въ картипѣ цнвилпзацін настолько, насколько опа содѣйствуетъ развитію н измѣненію бытовыхъ формъ и жнзненныхъотношеній. Въ этоыъ случаѣ она электрическимъ токомъ нроходптъ черезъ тысячи работающпхъ головъ; когда же эта умозрительная фплософія ограничивается построеніезіъ формулъ, тогда она оставляется на долю досужимълюдямъ, которыхъ не помяла ж.елѣзная рука вседневной заботы н которымъ нріятно носиться въ отвлеченныхъ прострапствахъ, вмѣсто того, чтобы смотрѣть на горе окружающихъ людей и помогать имъ дѣломъ и совѣтомъ. Умозрительная фплософія —пустая трата умственныхъ силъ, безцѣльиая роскошь, которая всегда останетсянепонятнойдля толпы, нуждающейся въ пасущномъхлѣбѣ. Этого не понимали ни Гегель, ни Шеллингъ; этого конечно не понялъ и Кпрѣевскій. Вмѣсто того, чтобы взглянуть на умозрительнуюфплософію, какъ на хроническоеповѣтріе, какънаболѣзненныйнаростъ, развившіпся вслѣдствіе того, что жнвыя силы, стремившіяся къ практической дѣятельности, были насильственносдавленыи задержаны, Кнрѣевскіи преклоняется передъфилософами, какъ передъ вожаками европейскоймысли, любуется ими, какъ цвѣтомъ п надеждой европейскойцивплпзаціи. Замѣчательно, что масса читателей обыкновенно сочувствуетъмыслителю только въ какомъ-нибудь одномъ, часто очень узкомъ, часто чрезвычайно широкомъ нримѣненіи его идеи. Масса беретъ только практическій выводъ и обыкновенно дѣлаетъ этотъ выводъ такъ смѣло и такъ рѣзко, что самъ мыслитель пугается и пятится назадъ. Анабаптисты и крестьянскія войны былп практическнмъвыводомъ идей Лютера и Мелапхтона, и Лютеръ вмѣстѣ съ Меланхтономъиспугалисьп прокляли свое собственное дѣло. Такъ-жеточно Гегель, Шеллингъ и всѣ прочіе предводители «нѣмецкаго любомудрія» прокляли бы тѣ иеожидаппые выводы, которые дѣлаетъ Кпрѣевскій наоснованіи нхъ идей и ихъ дѣятельности. Этпмъ «первоклассньшъ» умамъ Европы пришлось бы краспѣть отъ стыда и досады, если бы онп узнали, что ихъ въ Россіи гладятъ по головкѣ за то, что они иоказалп неудовлетворительность чистаго разума, составили реакцію противъ энцпклоиедистовъ ХУШ вѣка и такпмъ образомъ натолкнули европен-^ скіи Западъ на возвратный путь... Кпрѣевскій, какъ мягкосердныи московскій юноша, сросшійся съ идеями своего родимаго города, увидалъ и нонялъ въ нѣмецкихъ фнлософахъ только то, что имѣло сходство съ его стремленіями. Чтобы согласить свое уваженіе къ первокласспымъ умамъ Евроны съ своей слѣпой привязанностью къ тому, что толковали ему съ дѣтства маменька да нянюшка, Кнрѣевскій унотребилъ довольно ловкій маневръ: онъ говорнтъ, что Гегель тѣмъ великъ и полезенъ, что, доведя раціонализыъ до крайнпхъ предѣловъ, онъ показалъ недостаточность чнетаго разума и убѣдилъ людей въ необходимости искать другихъ источипковъ познаванія, «очистилъдорогу къ храму ленвой мудрости». Вотъ, думаетъКирѣевскій, Западъ увидалъ, что на свопхъ фнлософахъ далеко не уѣдешь, вотъ онъ погорюетъ, погорюетъ, да п обратится къ намъ за совѣтомъ, а мы конечно дадимъ ему совѣтъ въ московскомъ духѣ; Занадъ прислушается, увндитъ, что это «добро зѣло», скажетъ подобно князю Владнміру, что, отвѣдавъ сладкаго, уже не хочешь горькаго, и заашвемъ мы съ Занадомъ душа въ душу, какъ жили съ нпмъ слишкомъ лѣтъ тысячу тому назадъ. Въ такихъ-то краскахъ рисуются Кнрѣевскому будущія отношенія между цпвилизаціямп Россіи и Европы. Эти краски въ его статьѣ «Девятнадцатый вѣкъ» положены такъ легко, что онѣ ироходятъ незамѣтнымн для невнимательнаго читателя; Кирѣевскіп въ этой статьѣ напнраетъвсегобольше на то, что мы должны сближаться съЕвропой и заимствовать у нея образованность, но за этими словамн слышится тайная надежда: будетъ и на нашей улпцѣ праздпикъ; ирпдетъ къ намъ Европа просить ума-разума, и мы великодушно иодѣлимся съ нею нашими духовными благами. Въ статьѣ «Девятнадцатыйвѣкъ» выразились такимъ образомъ два главныхъ момента умственной жизни Кирѣевскаго; на эту статью положили свою печать дѣтство Кнрѣевскаго и его иутешествіе заграницу; первое отразилось въ теплотѣ чувства и въ робости мысли, второе—въ искреннемъ, но голословномъ и необъяснимоыъ сочувствіи къ европейскойцивилизаціи. Чему сочувствуетъКирѣевскій—мы не видимъ. На что ему нужна Европа—не поннмаемъ. Словоыъ, во всей статьѣ переплетается московскій сантпменталнзмъ съ какнмъ-то сердечнымъвлеченіемъ къ европейскомуЗападу. При этомъ должно заыѣтить, что это неопределенное, сердечное влеченіе не имѣетъ ничего общаго съ сознательнымъ уважепіемъ зрѣлаго человѣка къ оцѣненной и провѣренной идеѣ.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4