213 МООКОВСКІЕ МЫСЛИТЕЛИ. 214 тона Кускова —это, воля ваша, пріемъ въ высшей степени недобросовѣстный; тутъ, очевидно, авторъ разсчнтываетъ на легкомысліе нашей публики и на то обстоятельство, что эта публика покуда остается довольно равнодушной къ литературнымъ преніямъ и къ печатному слову вообще. Действительно, при теперешней, еще не вполнѣ нарушенной апатін нашего общества, печатный обвиненія всякаго рода не вызываютъ въ чптающихъ людяхъ ни особеннаго сочувствія, ни энергическаго протеста; теперь можно, не опасаясь общественнаго мнѣнія, клеветать и на литературу, и на литераторовъ; голословная клевета не упадеть па самого клеветника и не замараетъ его имени только потому, что публика, не заинтересованная двпженіемъ идей и столкновеніемъ мнѣній, завтра забываетъ то, что чптаетъ сегодня, и часто не даетъ себѣ труда справиться ни объ имени автора или редактора, ни о степени достовѣрности нечатнаго нападенія; дѣлаясь такимъ образомъ безопасной для самого клеветника, печатная клевета въ то же время становится безвредной и для того, противъ кого она направлена. Вулгаринъ п Ксенофонтъ Полевой клеветали на Пушкина, Аскоченскій клевещетъ на все, что не участвуетъ въ «Домашней Весѣдѣ», «Русскіп Вѣстнпкъ» клевещетъ на всю петербургскую журналистику, «Искра» оклеветала недавно Писемскаго; несмотря на всѣ эти клеветы, слѣдующія другъ за другомъ, какъ частыя изверженія мелкихъ грязныхъ вулкановъ, публика продолжаетъ относиться къ оклеветаннымъ субъектанъ такъ же кротко п ласково, какъ она относилась къ нимъ до выхода въ свѣтъ клевещущихъ статей н статеекъ. Пушкннъ остался великимъ русскимъ поэтомъ, несмотря на сиплые крики булгаринской партіи; лица, не участвующія въ «Домашней Бесѣдѣ», не считаются воплощеніямп антихриста, хотя Аскоченскій твердить это на всѣ лады; петербургская журналистика пользуется впиманіемъ публики, несмотря на то, что «Русскій Вѣстнпкъ» уподобилъ ее океану нустословія, пошлостей п фальши. Писемскій Попрежнеыу остается первымъ русскимъ художникомъ-реалистомъ и попрежнему будетъ пользоваться сочувствіемт. и уваженіемъ всѣхъ мыслящихъ людей Россіи, несмотря на всѣ восклнцанія хроникера «Искры», напоминающаго собою моську въ извѣстной баснѣ Крылова. Печатное слово не начинало еще быть въ нашемъ обществѣ опаснымъ орудіемъ, и потому старыя дѣти, подобный редакторамъ «Русскаго Вѣстника», шалятъ имъ, какъ тупымъ ножомъ, не боясь обрѣзаться. Шалости ихъ иногда бываютъ чрезвычайно оригинальны. Авторъ статьи: «Одного поля ягоды» дошалился до того, что закончплъ свою статью слѣдующей загадочной выходкой, направленной опять-таки противъ Хлестаковыхъ, господствующихъ въ періодической литературѣ. «Такихъ молодцовъ, восклицаетъ онъ, дѣйствптельно нельзя не побаиваться. Зарѣзать они не зарѣжутъ, но не кладите вашего четвертака плохо». Тревожное настроеніе, подъ вліяніемъ котораго критикъ «Русскаго Вѣстника» дошелъ до забвенія всякихъ литературныхъ и житейскихъ нриличій, произошло вслѣдствіе чтенія фельетоновъ Кускова. Надо подивиться тому обстоятельству, что Кусковъ, писатель кроткій и безвредный до последней степени, могъ возбудить иротивъ себя такую страшную бурю негодованія. Кусковъ, который въ безвѣстной тиши могъ бы въ продолженіе цѣлыхъ десятилѣтій писать гладкимъ языкомъ фельетоны и плачевный стихотворенія, Кусковъ, который при концѣ своей жизни могъ бы самого себя причислить къ «явленіямъ, пропущеннымъ нашей критикой», вдругъ осыпается изъ Москвы градомъ незаслуженныхъ ругательствъ: обвиняется въ нравственной изломанности, онозоривается именемъ Тряпичкина и сравнивается наконецъ съ повой Мессалиной, «о которой разсказываютъ, что, не довольствуясь Европой, она ѣздила въ Алжирію къ кабиламъ». Вся эта буря въ стаканѣ воды поднялась противъ Кускова за то, что онъ осмѣлился въ своемъ фельетонѣ провести слѣдующую мысль: иногда можно уголовнаго преступника уважать больше, чѣмъ того безукоризненнаго нередъ закоиомъ гражданина, который произноситъ надъ нимъ приговоръ. Заслышавъ эту еретическую мысль, «Русск. Вѣстн.» возстаетъ противъ нея во всемъ велпчіи добродѣтельнаго негодованія и доходитъ до такого паооса, до котораго, какъ'мнѣ казалось, можетъ доходить только очень набожная старуха. «Возмутительный душегубъ, за которымъ отказывается слѣдпть всякое человѣческое чувство, всякій человѣческій смыслъ, этотъ звѣрь, который бросается на свою жертву съ тѣмъ, чтобы удовлетворить минутную прихоть, даже хуже чѣмъ звѣрь, потому что у звѣря по крайней мѣрѣ нѣтъ прихотей, —это чудовище является, въ глазахъ Тряпичкина, могучимъ человѣческимъ образомъ, обаятельнымъ и чарующимъ, иодавляющимъ мелкія душонки, который прячутся подъ грудою правилъ, пестрящтъ прописи и азбуки». Увлекаясь негодованіемъ, критикъ «Русскаго Вѣстника» не замѣчаетъ того, что вопросъ о преступникѣ ставится очень просто; тутъ является слѣдующая дилемма: пли онъ одаренъ кровожадными инстинктами, или онъ развращенъ воспитаніемъ, вліяніемъ, совѣтами и нримѣромъ окружающаго общества или круга людей. Въ первомъ случаѣ онъ—больной, котораго надо только сдѣлать безвреднымъ, во второмъ случаѣ онъ самъ—несчастная жертва, о которой можно пожалѣть, онъ самъ—герой
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4