245 ВОЛЬНЫЕ Р У С С К I Е ПЕРЕВОДЧИКИ. 246 дется пуще прежняго рыдать отъ стужи (стр. 107). Не мѣшаетъ замѣтить, что у Беранже нѣтъ ни серебристаго ковра, ни березъ, обшитыхъ бахромкой инея, ни бѣдняжки, ни рыданій, ни даже апрѣля. Все дѣло ироисходптъ въ началѣ марта; отъ весеннихъ лучей солнца надъ снѣгоыъ поднимается паръ, фіалки только немного зябнуть, и поэтъ предостерегаетъ ихъ, говоря, что разрыхленный снѣгъ можетъ опять скрѣпиться морозомъ. В. Костомаровъ по привычкѣ усилилъ все это и вѣроятно приноровилъ свой переводъ къ русскому климату, перенеся дѣйствіе на апрѣль. Перейдемъ къ Гейне. О внѣшности перевода говорить нечего; онъ нисколько не лучше всѣхъ остальныхъ, а степень его совершенства я оцѣнилъ уже достаточно, говоря о Гюго. Любопытно теперь посмотрѣть, какъ переводчики поняли Гейне; этого поэта нужно знать, чтобъ переводить его; иначе внутренній смыслъ выдохнется, и тамъ, гдѣ у Гейне выражено міросозерцаніе, тамъ въ переводѣ окажется только претензія на оригинальную выходку, лишенную внутренняго содержанія. Наша публика, незнакомая съ нѣмецкимъ языкомъ, положительно не знаетъ Гейне, и въ этомъ виноваты переводчики. Почти всѣ лирическія стихотворенія Гейне переведены, но почти никто не переводилъ ихъ по цикламъ. Въ книгѣ: «Меие беіісМе» есть нѣсколько лприческихъ романовъ, изъ которыхъ каждый пазванъ именеиъ женщины. Анжелпка, Катарина, Серафима, Эмма и т. д. состоять, какъ пзвѣстно, изъ ряда лнрпческпхъ стихотвореній, въ которыхъ изображены различные моменты въ развитіи чувства мужчины къ женщинѣ. Наши поэты переводили изъ этихъ цикловъ отдѣльныя стихотворенія, а физіономія Гейне выражается именно въ связи ихъ между собою. Публика наша любитъ Гейне, но положительно не знаетъ его. Переводы Берга и Костомарова ыогутъ только повредить этому дѣлу, потому что поэтическая личность Гейне ими положительно не понята. Во всякомъ сколько-нибудь характеристическомъ етихотвореніи Гейне самая замѣчательная черта или вовсе опущена, пли извращена самымъ безчеловѣчпымъ образомъ. Судя по переводамъ В. Костомарова, можно предположить, что онъ былъ бы иоставленъ въ крайнее затрудненіе, еслп бы его попросили наппсать критическую статью о Гейне; а тяжело должно быть переводить поэта, котораго не знаешь и не понимаешь. За примѣрами этого непонпманія дѣло не станетъ. Переведена между прочимъ «Пѣспя океанидъ»; вотъ сюжетъ этого стихотворенія, какъ я его понимаю. На берегу сѣвернаго моря сидитъ мужчина и хвалится передъ морскими чайками своимъ блаженствомъ. Тогда океаниды, вслушавшись въ его слова, начинаютъ иѣть ему иѣсню слѣдующаго содержанія: «Глупый ты, глупый человѣкъ, хвастунъ нелѣпый! Гнететъ тебя тоска! Погибли твои надежды, живыя дѣти сердца, и увы! сердце твое, подобно Ніобѣ, каменѣетъ отъ горя. Въ головѣ у тебя наступаетъ ночь, и сверкаютъ въ ней молпіи безумія, и ты съ горя хвастаешь! О, глупый ты человѣкъ, глупый хвастунъ. Ты упрямъ, какъ твой предокъ, велпкій титанъ, укравіпій у боговъ небесный огонь и давшій его людямъ. Измученный коршуномъ, прикованный къ скалѣ, онъ грозилъ Олимпу, не покорялся и стоналъ такъ, что мы это слышали въ глубинѣ моря и ирпшлп къ нему утѣшать его пѣснью. Глупый, глупый ты человѣкъ, хвастливый глупецъ! вѣдь ты еще безсильнѣе. Ты бы сдѣлалъ благоразумно, если бы сталъ уважать боговъ и терпѣливо перенесъ тяжесть страданія, и несъ бы ее терпѣлпво такъ долго, такъ долго, пока самъ Атласъ потеряетъ терпѣнье п сброситъ съ илечъ тяжелый міръ въ вѣчную ночь». А вотъ переводъ Костомарова: «Дуракъ ты, дуракъ ты, хвастливый безумецъ! Жалко тебя намъ! Тамъ погибаюгь твои золотыя надежды — Сердца шутливыя дѣти! И ахъ! твое сердце, подобно Шобѣ, Окаменѣетъ отъ скорби великой, И въ головѣ твоей темная ночь поселится, И нолніп бѣшенства будутъ однѣ лишь блистать въ ней. Расхвастался ты передъ горемъ-бѣдою!» И т. д. На это мѣсто перевода стоить обратить вниманіе. Не говоря уже о грубомъ пезяапіи нѣмецкаго языка, выражающемся въ томъ, что В. Костомаровь переводить «Кшшпег^есцшЁег» — «жаль миѣ тебя» «.(ІаЫп ^етогсІеЬ «.тамъ погибають», иастоящія времена глаголовь — будущими и пр., любопытно посмотрѣть, какъ понята вся идея стихотворенія. Что хотѣлъ сказать Гейне, пли, вѣриѣе, что сказалось въ его поэтическомъ образѣ?—То, что человѣкъ съ разбптымь сердцемъ, съ лопнувшими надеждами, съ уничтоженными вѣрованіями, находить удовольствіе въ томъ, чтобы упорно говорить о своемъ счастьи, съ цинизмомъ хвастать имъ передъ другими, давая имъ вирочемь замѣтпть свою неискренность, и громкимь, рѣзкпмъ, ожесточеннымь хохотомъ заглушать голосъ тихой грусти или судорожные вопли страданія. Этотъ человѣкъ становится лицомъ къ лицу съ природою, смотритъ на волнующееся море, на сѣрое небо, и въ виду ихъ безиредѣльности начпиаетъ смутно чувствовать мелочность своей неискренности, начинаеть понимать, что та несокрушимая сила, которою онъ хвастался передъ людьми, даже не успокоивала страданія, а только закрашивала рану.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4