227 сочпненія д. п. писарева. 228 Когда Кирѣевскій толкуетъ объ общихъ исторяческихъ вопросахъ, о потребностяхъ народа п человѣчества, тогда онъ оказывается совершенно не на своемъ ыѣстѣ. У него не хватаетъ шпроты взгляда п силы ума для того, чтобы охватить подобные вопросы во всемъихъ величіп и чтобы, обсулшвая ихъ, не забиться въ какую-нибудь трущобу, изъ которой нѣтъ выхода на свѣжіп воздухъ. Объ Европѣ и о Россіи онъ судитъ вкривь и вкось, не зная фактовъ, не понимая ихъ и стараясь доказать всему читающему міру, что п фплософія, и псторія, и политика нуждаются для своего ожпвленія именно въ тѣхъ понятіяхъ, который были привиты ему самому. Тотъ же Кирѣевскій, имѣя дѣло съ частньшъ вопросомъ, сънеболыпимъявленіемъ, не превышающпмъ пониманія обыкновеинаго человѣка, оказывается очень тонкимъцѣнптелемъ, очень остроумиымъ критикомъ и безнристрастнымъ судьею. Въ его мелкихъ статьяхъ разсыпано много удачныхъ замѣчаній о нашей вседневной жизни, объ уродливыхъ и смѣшныхъ явленіяхъ, встрѣчающихся на каждомъ шагу въ нашемъ несложившемся обществѣ. Вотъ, напрпмѣръ, что говорптъ Кпрѣевскій въ своей статьѣ «Горе отъ ума» на московскомъ театрѣ: «Фплософія Фамусова и теперь еще кружптъ намъ головы: ыы и теперь такъ же, какъ въ его время, хлопочемъ и суетимся изъ ничего, кланяемся и унижаемся безкорыстно, только изъ удовольствія кланяться; ведемъ жпзнь безъ цѣли, безъ смысла; сходимся съ людьми безъ участія, расходимся безъ сожалѣнія; пщемъ наслажденій минутныхъ п не умѣемъ наслаждаться. И теперьтакъже, какъ при Фамусовѣ, дома наши равно открыты для всѣхъ: для званыхъ и незваныхъ, для честныхъ и для подлецовъ. Связи наши составляются не сходствомъ мнѣніи, не сообразностьюхарактеровъ, неодинаковоюцѣлью въ жизни и даже не сходствомъ нравственныхъ правилъ; ко всему этому мы совершенно равнодушны. Случай насъсводитъ, случай разводить и снова сближаетъ безъ всякихъ послѣдствій, безъ всякаго значенія». Эти слова, по моему мнѣнію, выражаютъ вѣрный и безнощаднып взглядъ на пустую жпзнь нашего общества, на отсутствіе въ немъ общихъ пнтересовъ, па узкую ограниченность той сферы, въ которой мы живемъ п стараемсядѣйствовать. Ясно, что Кпрѣевскій, выражая подобный мысли, не мирился съ несовершенствами нашей дѣиствптельности и считалъ необходимымъ исправленіе этихъ недостатковъ. Причину недостатковъ онъ видптъ въ томъ, чтъ «изъподъ евронеискагофрака выглядываетъ остатокъ русскаго кафтана, и что, обривши бороду, мы еще не умыли лица». Средство исцѣленія заключается, по его мнѣнію, въ сближеніи съ Европой, въ усвоеніи общечеловѣческихъ идей, въ уничтоженіи особенностии неиодвижности. Всѣ эти идеи здравы п вѣрны; въ пололштельной ихъ части, т. е. таыъ, гдѣ Кирѣевскій указываетъ на то, что должно дѣлать, можно замѣтить ту же отвлеченную голословность, которую мы уже видѣли въ статьѣ «Девятнадцатыйвѣкъ». Что лее касается до отрицательной части, т. е. до перечисленія недостатковъ, то доллшо сознаться, что въ неймного справедлпвагоп даже орпгпнальнаго. Кпрѣевскій глубоко чувствовалъ безалаберность русской жизнп, и это чувство выразилось въ его пропзведеніяхъ въ очень разнообразныхъ формахъ; порою онъ является обличителемъ житейскихъ нелѣпостей, порою выражаетъ свое сочувствіе къ тѣмъ лучшимъ единицамъ, который страдаютъ въ душной атмосферѣ, норою самъ тосклпво стремится вонъ изъ дѣпствптельностп въ міръ мечты пли въ область отвлеченнаго умозрѣнія. Въ небольшой статьѣ его «О русскнхъ писательнпцахъ»можно найти нѣсколько горячо прочувствованныхъ странпцъ. Кирѣевскій понимаетъ, что женщина, чувствующая потребность высказаться передъ своими согражданами, принуждена бороться въ Россіи со многими п положительными, и отрицательными ирепятствіями; онъ понимаетъ, что трудъ женщины далеко не получплъ еще у насъ права гражданства, что женщина, предоставленная свопмъ собственнымъ силамъ, принужденная преодолѣвать предубѣжденіе однихъ, равнодушіе другихъ, непонпманіе третьихъ, рискуетъ умереть съ голоду, несмотря ни на свою даровитость, ни на свое образованіе, ни на искреннее стремленіе къ честному и общеполезному труду. Если этого уже нѣтъ теперь, если въ наше время даровптая писательница пользуется всеобщпмъ уваженіемъ, то это было иначе въ 30-хъ годахъ, когда ппсалъ Кпрѣевскій; тогда вообще кругъ читающей публики былъ гораздо тѣснѣе, и кромѣ того, предубѣлсденіе противъ лптературнаго труда женщины имѣло свое значеніе въ обществѣ и въ семействѣ. Вотъ напр. краткій разсказъКирѣевскаго объ одномъ замѣчательномъ фактѣ тогдашней литературы п жизни: «Недавно, говорптъ онъ, россійская академія издала стихотворенія одной русской писательницы, которой труды займутъодно пзъ первыхъ мѣстъ между произведеніями нашихъ дамъ-иоэтовъ, и которая до сихъ поръ оставалась въ совершенной неизвѣстностп. Судьба кажется отдѣлила ее отъ людей какою-то страшной бездной, такъ что, живя посредиихъ, посреди столицы, ни она ихъ не знала, ни они ее. Они оставили ее, не зная для чего; она оставилаихъ для своей Греціп -—■ для Греціи, которая кажется одна наполнялавсѣ ея мечтыи чувства; по крайней мѣрѣ о ней одной говорптъ каждый стпхъ изъ нѣсколькихъ десятковъ тысячъ, написанпыхъ ею. Странно: семнадцатилѣтъ, въ Россіи,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4