297 ГЕНРПХЪ ГЕЙНЕ. 298 движеніе человѣчества къ лучшему будущему. Предчувствуя существоваиіе какой-то общей связи между различными отраслями человѣческой дѣятельности, сознавая необходимость общаго взгляда на всю совокупность этихъ различныхъ отраслей, и въ то же время не умѣя отыскать тотъ высшій принцинъ, во имя котораго можно было бы обсуживать и сортировать эти отрасли по ихъ дѣйствительному внутреннему достоннству, —Гейне находится въ хроннческомъ недоумѣніи и постоянно колеблется между тенденціозными сужденіями недоразвившагося прогрессиста и непосредственными ощущеніямп простодушнаго эстетика. Эти колебанія замаскированы отъ глазъ легкомыслонныхъ читателей удивительнымъ блескомъ внѣшней формы, неистощимымъ богатствомъ картинъ, прелестью тонкаго юмора н неожиданной силой отдѣльныхъ сарказмовъ. Но если вы, закрывши книгу, попробуете отдать себѣ отчетъ въ содержапіи прочитанныхъ страпицъ, если вы захотите узнать, въ чемъ убѣдилъ и въ чемъ хотѣлъ убѣдить васъ авторъ, то на всѣ эти вопросы вы не найдете у себя въ головѣ нп одного онредѣленнаго отвѣта, ничего, кромѣ какого-то пріятнаго хаоса удачныхъ шутокъ п граціозныхъ сравненій, подъ которыми скрываются неясный мысли, общія мѣста пли внутреннія протпворѣчія. Такъ, напримѣръ, если вы захотите узнать отъ Гейне, какъ онъ нонпмаетъ отпошенія искусства къ жизни, то вы не узнаете ровноничего, или, вѣрнѣе, вы узнаете сегодня одно, завтра совсѣмъ другое, послѣзавтра ни то, нп се. Можетъ случиться и такъ, что вы въ одннъ день получите три разнохарактерные отвѣта, которыхъ несовмѣстность ноэтъ не замѣтилъ пли не хочетъ замѣтить, считая ее по всей вѣроятностп неизбѣжнымъ атрибутомъ поэтической разорванности. Въ одной изъ предыдущихъ главъ мы видѣли, что Гейне нонпмаетъ поэзію, какъ священную трушку или какъ священное средство для необходимыхъ цѣлей. Какъ ни сбивчиво это опредѣленіе, однакоже изъ него все-таки можно заключить, что поэзія, по мнѣнію Гейне, должна подчиняться какнмъ-то высшимъ соображеніямъ. Цѣль важнѣе средства, и средство всегда должно приноровлятьсякъ цѣли; въ протнвномъ случаѣ средство перестаетъ быть средствомъ и превращается въ самостоятельную цѣль. Стало быть, если Гейне иризнаетъ существоваиіе небесныхь цѣлей, предипсанныхъ для поэзіи и лежащихъ за ея собственными предѣламп, то онъ обязываетъ поэзію видоизмѣняться сообразно съ тѣми условіямп, нрп которыхъ небесныя цѣли могутъ быть достигнуты. При такомъ взглядѣ самою лучшею оказывается та поэзія, которая всего больше облегчаетъ достпженіе небесныхъ цѣлей. Если небесныя цѣли могутъ быть достигнуты безъ содѣиствія ноэзіп. то поэзія должна скромно и покорно согласиться на самоуничтоженіе. Иначе получится воніющая нелѣпость: священная игрушка заставптъ людей забыть о пебесныхъ цѣляхъ, п храбрые солдаты превратятся въ легкомысленныхъ школьниковъ. Признавая существоваиіе небесныхъ цѣлей и называя себя храбрымъ солдатомъ, Гейне невидимому никакъ не можетъ желать подобнаго результата. А между тѣмъ онъ его желаетъ. По крайней мѣрѣ онъ горько плачется на тѣхъ людей, для которыхъ поэзія не имѣетъ самостоятельнаго значенія, и которые, стремясь къ небеснымъ цѣлямъ, не хотятъ развлекаться священными игрушками. «Ахъ, говорить Гейне въ своей книжкѣ о Людвиіѣ Берне, пройдетъ много времени прежде, чѣмъ мы отыщемъ великое цѣлебное средство; до тѣхъ поръ придется намъ сильно хворать и употреблять всевозможный мази и домашнія средства, который будутъ только усиливать болѣзнь. Тутъ прежде всего ириходятъ радикалы, проппсывающіе радикальное лѣчепіе, которое однако дѣйствуетъ лишь наружнымъ образомъ, потому что развѣ только уничтожаетъ общественную коросту, но не внутреннююгнилость. А если имъ и удается на короткое время избавить человѣчество отъ страшпѣйшихъ мукъ, то это дѣлается въ ущербъ послѣднимъ слѣдамъ красоты, до тѣхъ поръ остававшимся у больного; гадкій, какъ вылѣчившійся фплистеръ, встанетъ онъ съ постели, и въ отвратительномъ госпитальномъ платьѣ, въ пепельно-сѣромъ костюмѣ равенства, станетъ жить со дня на день. Вся безмятежность, вся сладость, все благоуханіе, вся поэзія будутъ вычеркнуты изъ жпзпп, и отъ всего этого останется только румфордовъ супъ полезности. Красота и геній не находятъ себѣ никакого мѣста въ общественной жизнн нашихъ новыхъ пурптанъ н подвергаются такимъ оскорбленіямъ и угнетеніямъ, какихъ они не испытывали даже нрп существованіп стараго порядка... Потому что красота и геній не могутъ жить въ обществѣ, гдѣ каждый, съ неудовольствіемъ сознавая свою посредственность, старается унизить всякое высшее дарованіе и свести его къ самому пошлому уровню. Сухое, будничное настроеніе новыхъ пурптанъ распространяетсяуже по всей Бвропѣ, точно сѣрыя сумерки, предшествующія суровому зимнему времени». (Т. VI, стр. 328). Читателю русскихъ журналовъ достаточно знакомы эти старушечьи вопли противъ сухости новыхъ пурптанъ и противъ румфордова супа полезности. Гейне, къ стыду своему, подаетъ здѣсь руку Николаю Соловьеву и т. н. Гейне унижается даже до того безсмысленнаго иредположенія, что новые пуритане говорятъ и дѣйствуютъ подъ вліяніемъ личной зависти. Всѣ они, изволите вндѣть, маленькіе барабанщики, желающіе ободрать и испортить галуны съ блестящихъ мундировъ большихъ тамбуръ-мажо-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4