293 ГЕИРНХЪ ГЕЙНЕ. 294 нута вся книга, въ которой авторъ тѣмъ не менѣе сурово осуждаетъ Берне н нерѣдко нерсифлируетъ его. Отклоняя отъ себя всякую умственную солидарность съ такимъ ннсателемъ, которому онъ самъ не ыожетъ отказать въ глубокомъ уваженіи, съ такимъ ннсателемъ, который все-таки до конца жизни боролся и страдалъ за великую и святую идею, —Гейне очевидно долженъ былъ собрать всѣ свои силы, пересмотрѣть всѣ свои убѣжденія и представить самую полную и отчетливую картину своего собственнаго образа мыслей, такую картину, которая доказала бы неопровержимо ему самому и всѣмъ его читателямъ пеизбѣжность, необходимость и глубокую законность его разрыва съ величайшимъ иредводнтелемъ нѣмецкихъ либераловъ. Гейне самъ понимаетъ главную задачу своей книги именно такимъ образомъ: «Я считаю себя обязаннымъ, говоритъ онъ, изобразить въ этомъ сочиненіи и мою собственную личность, такъ какъ, вслѣдствіе сплетенія саыыхъ разнородныхъ обстоятельствъ, какъ друзья, такъ и враги Берне, говоря о немъ, неиремѣино заводили съ большнмъ или мепышшъ доброжелательствомъ или зложелательствомъ рѣчь о моей литературной и общественной дѣятельностп» (стр. 311, т. У1). Какими же чертами изображаетъ Гейне свою собственную личность? Такими чертами, который приводить читателя въ изумленіе, но вмѣстѣ съ тѣмъ отиимаютъ у него всякое право пожаловаться на недостатокъ откровенности. Дилетанта нисколько не драпируется въ мантію глубокомысленныхъ соображеній. Художникъ самъ себя выдаетъ головою. «Надо, говоритъ Гейне, собственными глазами видѣть народъ во время дѣйствительпой революціи, надо нюхать его собственнымъ носомъ, надо слышать его собственными ушами, чтобы понять, чтб хотѣлъ сказать Мирабо словами: «нельзя сдѣлать революцію лаванднымъ масломъ». Пока мы читаемъ о революціяхъ въ книгахъ, все выходить очень красиво, и съ ними повторяется та же псторія, что съ пейзажами, отлично вырѣзанными на мѣди и превосходно отпечатанными на дорогой веленевой бумагѣ; въ этомъ видѣ они чаруютъ вашь взоръ, а посмотришь на нихъ вь натурѣ, то убѣдишься совсѣмъ въ противномь: вырѣзанный на мѣди навозъ не воняетъ, а черезъ вырѣзанное на мѣди болото легко перейти глазами въ бродь» (Т. VI, стр. 240). Въ той же самой книгѣ Гейне пускаеть слѣдующую тираду но поводу іюльской революціи. «Лафайетъ, трехцвѣтное знамя, марсельеза... Кончилась моя жажда сиокойствія. Теперь я снова знаю, чего я хочу, что долженъ, чтб обязань дѣлать... Я—сынь революціи и снова берусь за оружіе, падь которымъ моя мать произнесла свое полное чарь благословленіе... Цвѣтовъ, цвѣтовъ! Я увѣнчаю ими свою голову для смертельной битвы! И лиру, дайте миѣ лиру, чтобы я спѣль боевую пѣсню. Нзь иея вылетять слова, подобный пламеннымь звѣздамъ, который стрѣляютъ внизь съ небесной высоты п сожигаютъ чертоги, и освѣщаютъ хижины... Слова, подобный метательныыь копьямъ, взлетающимь на седьмое небо и поражающимъ набожныхъ лицемѣровъ, которые пробрались тамъ вь Святую Святыхь... Я весь—радость п иѣснонѣніе, весь—мечь и огонь» (Т. VI, стр. 208). Теперь читатель, сравнивая оба приведенные отрывка, начинаеть понимать сурово-печальныя слова Берне о мальчишкѣ, преслѣдующемь пеструю бабочку на полѣ кровопролитиаго сраженія. Бо-первыхъ, весь лирическій восторгь Гейне происходить —если вѣрить его собственному объясненію—оттого, что онъ созерцаетъ революцію на столбцахъ газеты, гдѣ папечатанный павозь не воняетъ и гдѣ можно легко перейти вь бродь глазами черезъ напечатанное болото. Гейне пазываетъ себя сыномъ революціи, но его сыновняя любовь кончается тамъ, гдѣ она становится несовмѣстиой съ лаванднымъ масломъ. Всѣ эти ужасныя минуты борьбы между матерью и лаванднымъ масломъ несчастный поэта остается неизмѣнно вѣренъ портрету матери, отлично вырѣзанному на мѣдп п превосходно отпечатанному на дорогой веленевой бумагѣ. Благоговѣніе нередъ иортретомъ тѣмь болѣе прочно, чт^) оно никогда не можеть помѣшать оболіанію лаванднаго масла. Бо-вторыхъ, любуясь нортретомь своей матери, Гейие, какъ настоящій ребенокь, сосредоточиваетъ свое вниманіе не на выраженіи ея лица, а на яркихъ лентахъ ея чепчика, па тонкомь узорѣ ея шйтаго воротничка и па блестящихь камушкахъ ея дорогого ожерелья. Знакомясь съ революціей по газетамь, онъ не задумывается падъ ея результатами, а только восхищается ея шумомь, блескомъ и эффектностью самой борьбы. Лафайетъ, трехцвѣтное знамя, марсельеза! Экая, подумаешь, благодать! Дряхлый старикъ, котораго водить за нось первый искатель приключеній! Пестрый лоскута, напоминающій міру о колоссальныхъ разбояхь Наполеона! И плохіе стишонки, положенные на бравурную музыку! Гейне забавляется сувенирчиками въ то время, когда рѣшается участь даровитаго и энергическаго народа, которому до сихъ порь постоянно подсовывали пестрые лоскутья и эффектный иѣсенки вмѣсто здоровой пищи, разумнаго труда, свободныхъ учрежденій н общедостуннаго образованія. Смотрѣть на революцію съ эстетической точки зрѣнія значить оскорблять величіе народа и профанировать ту идею, во имя которой совершается переворота. Если бы Гейне, понимая ясно цѣль и смысль великихъ переворотовь, видѣль возможность ихъ полнаго успѣха, если бы онъ держалъ въ рукахъ аріаднииу нить, способную вывести массу пзъ лабиринта лишеній п страданій, то, 10*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4