201 ЫОСКОВСКІЕ МЫСЛИТЕ л п. 202 ыентъ, потому что уваженіе къ прошедшему, по его мпѣнію, должно быть принадлежностью образованнаго литератора и развитого человѣка. «Расинъ не Мюссе, ПІиллеръ не Гейне, говорить Лонгпновъ, а попробуйте умному французу пли нѣмцу поговорить съ презрѣніемъ о Расинѣ или Шпллерѣ; онъ вѣроятно даже не почтетъ за нужное продолжать съ вами разговоръ». Умный фрапцузъ или нѣмецъ, пе дающій въ обиду своихъ стариковъ, приведенъ здѣсь собственно для того, чтобы показать нашимъ «борзоппсцаыъ и фельетонистамъ» всю позорную опрометчивость ихъ поведенія; желая дать этпмъ господамъ хорошій, полновѣснын урокъ, Лонгпновъ говоритъ множество несообразностей; онъ ставить на одну доску Шиллера и Расина п находить, что умный фрапцузъ, защищающій Расина, и умный нѣмецъ, защищающій Шиллера, будуть одинаково правы въ своихъ сужденіяхъ. Въ глазахъ Лонгинова оба правы, потому что оба защпщають прошедшее; тутъ можно только скромно замѣтить, что вѣдь прошедшее прошедшему рознь. Отстаивать Шиллера, какъ художника н человѣка, какъ вдохновеннаго защитника лучшнхъ правъ и лучшихъ инстинктовъ человѣческой природы, отстаивать Шиллера, какъ честнаго бойца своего времени, геніальнаго мыслителя и поэта —позволительно каждому порядочному человѣку, будь онъ нѣмецъ или фрапцузъ, русскій или татаринъ. Но отстаивать Расина, въ сочииеніяхъ котораго мы не встрѣчаемъ ничего, кромѣ лжи и ходульности, отстаивать вмѣстѣ съ нимъ все направленіе литературы въ вѣкъ Людовика ХГѴ, это такой подвигъ, на который можетъ рѣшиться развѣ только французскій академнкъ, и за который похвалить можетъ только критикъ «Р. В.». Сочувствіе Лонгинова къ прошедшему доходить до того, что онъ съ непрлтворнымъ уваженіемъ отзывается о французской академін, какъ о хранплищѣ спасительныхъ преданій. То, что говоритъ Лонгпновъ объ академіи, такъ неподражаемо хорошо, что я не могу отказать себѣ въ удовольствіи выписать нѣсколько его подлинныхъ строкъ. «Она, говоритъ онъ, исчисляя заслуги академіи, напечатала нѣсколько изданій словаря, сообразуясь съ уснѣхамп языка, была постоянно органомъ здравой критики, а главное трудами н засѣданіями своими распространяла въ публпкѣ тотъ эстетическій вкусъ, развивала въ ней то уваженіе къ достоинствамъ безсмертпыхъ твореніи велшшхъ писателей, благодаря чему во Франціи не можетъ первый встрѣчный заставить- вѣрить публику всему, что нридетъ ему въ голову говорить объ этпхъ писателяхъ». Не знаю, на какихъ это наивныхъ и несвѣдущихъ читателей разсчитываетъ Лонгпновъ; кто же это ему повѣритъ, что французская публика отличается развнтымъ эстетическимъ вкусомъ и что она обязана акедеміи эстетическими ионятіяыи? Что же, это академія что ли рекомендовала ей романы Дюма, Феваля, графини Дашъ, Ксавье де-Монтенена н другихъ ненстощпмыхъ разсказчиковъ? И что же, это прнстрастіе къ подобнымъ романамъ—прпзнакъ развитого вкуса? Или можетъ быть Лонгпновъ не прнзнаетъ даже публикою тѣхъ людей, которые запоемъ читаютъ Феваля и Дюма? Отъ него это станется, потому что онъ кажетсядѣлаетъ различіе между обществомъ и толпою. Общество онъ уважаетъ, но толпу, ргойшіт ѵиідиз, необразованную массу онъ поражаетъ самымъ убійственпымъ презрѣніемъ, причисляя къ этой безобразной толиѣ и преступныхъ фельетонистовъ, и тѣхъ легкомысленныхъ людей, которые читаютъ эти фельетоны, не краснѣя отъ стыда п не блѣднѣя отъ добродѣтельнаго негодованія. « Общество французское, продолжаетъ Лонгпновъ, настолько образовано, что счптаетъ существованіе такого учрежденія не только совмѣстнымъ съ движеніемъ литературы и своимъ собствеппымъ, но совершенно необходпмымъ, какъ убѣжище для истнннаго вкуса, для независимаго голоса людей знающпхъ и почтенныхъ, для охраненія вѣчиыхъ законовъ прекраснаго отъ посягательствъ легкомыслія п невѣжества. Потому академія руководствуется при выборѣ свопхъ членовъ не только степенью таланта, а еще менѣе популярностью того пли другого автора, но счптаетъ условіемъ для того классическое образованіе писателя, свойство его ученыхъ пріемовъ, мастерство его владѣть языкомъ, его вкусъ и критическій даръ. Она приметь въ члены скромнаго, малопзвѣстнаго толпѣ поэта Ланрада, и едва ли скоро допустить въ свою среду напр. блестящаго, «популярнаго», бойкаго Теофиля Готье». Знаете ли что, господа читатели, —вглядываясь въ чужую добродѣтель, мы всего глубже и живѣе можемь почувствовать свои собственный несовершенства; мы всего скорѣе можемъ дойти до снасптельнаго раскаянія и до горячаго желанія исправиться. Со вниманіемъ всматриваясь въ идеи Лонгинова, я замѣчаю, что его онтимизмъ отличается глубокой, непочатой искренностью, и съ пстиннымъ огорченіемъ обличаю самого себя вь мрачномъ и недостойномъ недовѣріи ко всему истинному и прекрасному. Посмотрите, какъ тепло вѣритъ Лонгиновь п вь образованность французскаго общества, и вь необходимость французской академіи, и въ независимость голоса тѣхъ знающихъ и почтенныхъ людей, которые удостоились сдѣлаться ея членами, и въ вѣчность тѣхь законовъ прекраснаго, которые, несмотря па свою вѣчпесть, должны быть охраняемы отъ посягательствъ легкомыслія и невѣжества. Лонгнповъ такъ твердо вѣритъ въ существованіе добра и во всезіѣстное его проявленіе, что отъ души сочувствуеть всѣмъ академтіческпмъ выізорамъ, кото-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4