151 СОЧПНЕНІЯ Д. П. ПИСАРЕВ А. 152 чтобы душа его переселилась въ какое-нибудь неразумное животное. Долголѣтняя честная жизнь научила его уважать свое достоинство и гордо смотрѣть въ глаза всему, что можетъ принести съ собою неизвѣстиое будущее; эта же долголѣтняя жизнь научила его тому снокойствію, которое давало ему право говорить своимъ ученпкамъ и послѣдователямъ, что онъ не боится будущаго, потому что знаетъ п предвпдитъ намѣреніе судьбы. Онъ съ спокойньшъ достоинствомъ давалъ совѣты Веспасіану и сыну его Тпту; съ тѣмъ же сиокоинымъ достоинствомъ онъ выразилъ свое негодованіе протпвъ нелѣпостей Домиціана. Онъ не былъ ни политическимъ интриганозіъ, ни рьянымъ демагогомъ, и потому его протеста не выразился ни въ заговорѣ, пи въ страстной рѣчи къ народу. Аиоллоній просто не хотѣлъ стѣснять своего чувства, и оно проявилось публично, въ нрисутствіи друзей п враговъ, въ ироническихъ замѣчаніяхъ илп во вдохновенныхъ словахъ негодованія. Въ общихъ выраженіяхъ Филостратъ хочетъ показать, что Аиоллоній хотѣлъ имѣть положительное вліяніе на существующій порядокъ вещей, и что съ одной стороны онъ взволновалъ массу, съ другой пмѣлъ ностоянныя дружескія сношенія съ тѣмн людьми, которыхъ онъ считалъ способными наслѣдовать Домиціану. Но это очевидно выводы самого Филострата; по крайней мѣрѣ тѣ факты, которые онъ приводитъ для ихъ подтвержденія, говорятъ совершенно другое и нредставляютъ Аноллонія не политическимъ дѣятелемъ, а просто благороднымъ человѣкомъ, не желающимъ притворяться, п слишкомъ гордымъ, чтобы сдерживаться. Мы впдѣли, что Аиоллоній въ разговорахъ съ Теяезиномъ умѣлъ быть гпбкимъ и уклончивымъ, что въ Римѣ при Неронѣ онъ обуздывалъ свой языкъ и заставлялъ своихъ учениковъ молчать или говорить умѣренно. Теперь же, при Домиціапѣ, Аполлоній какъ бы умышленно вызываетъ правительство на бой. Можетъ быть, лѣта сдѣлали его неустунчивымъ, можетъ быть, его дружескія отиошенія съ Веспасіаномъ и Титомъ иріучили его къ откровенности, можетъ быть, переходъ ота Тита къ Домиціану былъ такъ крута и рѣзокъ, что старикъ не въ силахъ былъ скрывать горькое озлобленіе протпвъ настоящаго. Вѣрилъ ли Аполлоній въ свою счастливую звѣзду, пли онъ искалъ мученической кончины, которая бы достойнымъ образомъ завершила его образцовую жизнь, или же онъ просто, безъ всякаго расчета, давалъ волю чувству, потому что не въ силахъ былъ сдержать его? Первое иредноложеніе всего вѣроятнѣе, потому что поступить по второму побужденію могъ только восторженный фанатикъ, а увлечься чувствомъ и забыть осторожность—пылкій юноша, а не 70-ти лѣтній старикъ, систематически учпвшійся владѣть собою. Аиоллоній ыогъ вѣрить въ свою личность; вся его дѣятельность показываетъ ясно, что онъ былъ не только мистификаторъ, но и мистикъ; онъ заставлялъ вѣрить другихъ въ то, во что самъ твердо вѣрилъ; какъ средство убѣдить слушателей, или возвыситься въ ихъ глазахъ, онъ унотреблялъ какой-нпбудь разсказъ, которому самъ не могъ вѣрить, напр. разсказъ о бесѣдѣ съ Ахплломъ; но если онъ и не вѣрилъ въ дѣйствительность этой бесѣды, то твердо вѣрилъ въ ея возможность, и потому собственно и не говорилъ протпвъ своего убѣжденія, а только окрашпвалъ міръ и его явлепія въ тотъ цвѣтъ, который онъ, по его мнѣнію, долженъ былъ пмѣть, хотя самъ онъ, Аполлоній, и не видалъ предметовъ такого цвѣта. Развитію этого убѣждепія, фаталистической вѣрѣ въ высшее и вѣчное значеніе своего я могли содѣйствовать многіе факты въ жизни Аполлонія: Неронъ заслуживаета его ирезрѣніе и падаетъ; Гальба, Отонъ п Вителлій не заботятся о его одобреніп п падаютъ одинъ за другимъ; достойный императорскаго сана, Веспасіанъ обращается къ нему за совѣтомъ и оказываетъ ему уваженіе; какъ бы въ награду за это онъ царствуетъ спокойно п умпраетъ, любимый своими подданными, умираетъ собственной смертью, оставляя престолъ своему сыну. Мистику не трудно было увидѣть высшую силу, управлявшую этими событіями и постоянно шедшую рука объ руку съ его собственными желаніями, поражавшую того, кого онъ осуждалъ, и возвышавшую того, на кого онъ самъ готовъ былъ указать съ любовью и съ уваженіемъ. Вѣря въ непзбѣжное торжество добра и разума надъ зломъ и нелѣиостыо, видя въ себѣ воплощеніе высшей мудрости и полнѣйшей нравственной чистоты, Аполлоній долженъ былъ вѣрпть въ божественность и въ неиобѣдимость своего я. Онъ могъ серьезно думать, что для погибели Домиціана достаточно будетъ того, чтобы онъ, Аполлоній, вступилъ съ нимъ въ борьбу. Когда Дмптрій говоритъ Аполлонію, что онъ иодвергаетъ себя страшной опасности, раздражая деспота, Аполлоній наивно снрашиваетъ: какая жъ тутъ опасность? Далѣе онъ говоритъ съ полнымъ убѣжденіемъ, въ которомъ было бы несправедливо видѣть притворство: «я утверждаю, что я не подвергаюсь ни малѣйшей опасности и не умру отъ тираніи, хотя бы я самъ того хотѣлъ». Тутъ Аполлоній просто напросто довѣряется своему предчувствію, такъ какъ твердо увѣренъ, что въ его личности нѣтъ ничего случаинаго и неосмысленнаго, и что самыя пнстинктпвныя душевныя движенія, напр. иредчувствія и сны, имѣютъ высшее значеніе п не способны обманывать. Самое же предчувствіе въ спокойюшъ п здоровомъ организмѣ является свѣтлымъ и веселымъ, и Аполлоній сознательно предается ему, какъ Сократа предавался внушеніямъ своего внутрен-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4