307 СОЧИНЕНІЯ Д. П. ПИСАРЕВА. 308 отъ процесса его мышленія, точно будто измѣна и арнстократизмъ составляютъ прирожденныя качества Наполеона, подобный цвѣту его глазъ п волосъ. Изыѣнилъ свободѣ и сдѣлался аристократомъ. Гдѣ жъ у него было соображеніе, куда дѣвалась его прославленная геніальность въ то время, когда онъ рѣшился идти наперекоръ такимъ стреыленіямъ, которыя, выходя изъ самыхъ глубокихъ потребностей человѣческой природы, доросли уже до своей окончательной зрѣлости? Если онъ рѣшался на борьбу съ этими стремленіями, значить, онъ надѣялся нобѣдить. А если онъ надѣялся побѣдить и упрочить результаты своей побѣды, значить, онъ не зналъ людей, не пониыалъ ни прошедшаго, ни настоящаго и не составлялъ себѣ никакого приблизительно вѣрнаго попятія о ближайшеыь будущемъ. Если же, съ другой стороны, онъ говорилъ аргёз тог—Іе сіёіиде и хотѣлъ побѣдить только для того, чтобы весело прожить на свѣтѣ, то, стало быть, у него не было даже того величественнаго размаха мысли, который иобуждаетъ всѣхъ истинныхъ геніевъ строить для далекаго будущаго. При всемъ томъ, онъ конечно быль, если хотите, гепіальнымъ полководцемъ, и за это можетъ быть ноставленъ на ряду съ какимъ-нпбудь Мальборо, иередь которымь Гейне пи за что не согласился бы падать на колѣни. Это частичная геніальность, пли, вѣрпѣе, это виртуозность въ какомъ-нибудь одномъ дѣлѣ; это уыѣнье быть превосходнымъ орудіемъ какой угодно партіи, не имѣеть ничего общаго съ тѣмъ свѣтлымъ умственнымъ велпчіемъ, которое характеризуеть настоящихь благодѣтелей нашей породы, людей, сиособныхъ угадывать наши потребности и создавать средства для ихь удовлетворенія. Не всякій способенъ сдѣлаться отличпымъ полководцемь, такъ точно, какъ не всякій способенъ сдѣлаться отличнымъ танцоромь или отличнымъ знатокомъ красныхъ винь; но изъ этого еще не слѣдуетъ, чтобы каждый отличный нолководецъ имѣлъ право на то благоговѣніе, съ которьшъ мы относились къ генію, согрѣвшему п украсившему нашу жизнь своими трудами. Гейне самь знаетъ очень хорошо настоящую цѣну всякой славы. «Смѣшно было бы, говорить онъ, поставить статую Лафайету на вандомскую колонну, вылитую изъ пушекъ, отбитыхъ въ столькихъ сраженіяхъ, —на эту колонну, вида которой не можетъ вынести ни одна французская мать, какъ поетъ Варбье. На этой желѣзнон колоннѣ поставьте Наполеона, желѣзнаго человѣка. Пусть ему и здѣсь, какъ въ жизни, служить иодножіемъ его пушечная слава; пусть онъ въ ужасающемь одиночествѣ касается челомь облаковъ, чтобы каждый честолюбивый солдата увидавъ его тамъ, вверху, недостижимо, могь исцѣлиться отъ суетной жажды славы, и чтобы эта колоссальная металлическая статуя служила для Европы громоотводомъ противъ завоевательнаго героизма, орудіемъ мира. Лафайета воздвигь себѣ колонну лучше вандомской, статую лучше металлической или мраморной». (Т. УН, стр. 46). Итакь, Лафайетъ выше Наполеона; военная слава объявлена суетною, и вандомская колонна должна служить честолюбивымъ солдатамъ тѣмъ нагляднымь нредостереженіемъ, которымь, но соображеніямъ мудрыхь крпмпналистовъ, висѣлица служить иохитителямъ собственности. Стало быть, памятнпкъ, поставленный Наполеону, изображаеть собою не уваженіе потомковъ къ его геніальности, а только то чувство ужаса, вслѣдствіе котораго люди стараются увѣковѣчить восноминаніе о какомъ-нибудь громадномъ національномъ бѣдствіи, въ родѣ наводненія, пожара, землетрясенія или чумы. Гейне нонимаетъ также, какимъ образомъ наполеоновская система подѣйствовала на французское общество. «Люди средняго возраста, говорить онъ, утомлены раздражающей оинозиціей, выпавшей на ихь долю въ иеріодъ реставраціи, или развращены пмперіей, которая своей блестящей солдатчиной и своей шумной славой умерщвляла всякую любовь къ свободѣ». (Т. УН, стр. 60). Наконецъ Гейне договаривается до самаго наивнаго и неожиданнаго признанія. «Правда, говорить онъ, что умершій Нанолеонъ больше любимъ французами, чѣмъ живущій Лафайетъ, можетъ быть именно потому, что онъ умерь. Мнѣ по крайней мѣрѣ это всего больше нравится въ Наполеонѣ, потому что, будь онъ въ живыхъ, мнѣ пришлось бы идти воевать противъ него». (Т. УН, стр. 47). Это признаніе нисколько не мѣшаетъ Гейне обожать Наполеона попрежнему. Пользуясь правами поэта, Гейие презираетъ иослѣдовательность и иерелетаетъ съ удивительною развязностью отъ самой злой насмѣшки къ самому восторженному панегирику. Тоть человѣкъ, который развратилъ Францію блестящей солдатчиной и систематически старался умертвить въ своихъ современникахь всякую гражданскую доблесть, тоть человѣкь, котораго лучшій подвига состоитъ въ томъ, что онъ умеръ, тоть человѣкъ, котораго надо поставить на колонну для вѣчнаго устрашенія честолюбивыхь солдатъ, оказывается вдругь божествомъ отъ головы до ногъ (т. Ш, стр. 99), божествомъ, котораго имя сдѣлалось лозунгомъ для народовъ (т. Ш, стр. 100), такъ что «Бостокъ и Запада, встрѣчаясь между собою, понимаютъ другъ дщга только посредствомъ этого имени» (тамъже). Въ подтвержденіе той ыыслп, что имя Наполеона дѣйствнтельно можетъ служить умственною связью между Востокомь и Западомь, Гейне разсказываетъ слѣдующій случай. Въ Лондон-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4