265 ГЕНРИХЪ ГЕЙНЕ. 266 же, сколько знаелъ напрнмѣръ о какомъ-пибудь Людвигѣ Уландѣ, или Леопольдѣ Шеферѣ, пли Эммануэлѣ Гейбелѣ. Если ыы въ продолженіе цѣлаго десятплѣтія переводимъ по частямъ прозу и стихи Гейне, если мы теперь издаемъ собраиіе его сочиненій, если мы раскупимъ и прочптаемъ эти сочиненія не только съ удовольствіемъ, но даже съ нѣкоторымъ благоговѣніемъ, то, разуыѣется, все это дѣлалось, дѣлается и будетъ дѣлаться лишь изъ любви къ сарказмамъ, или, другими словами, изъ ненависти къ тѣмъ общеевронейскпмъ подлостямъ и глупостямъ, которыми эти сарказмы были вызваны. Когда вы читаете Гейне, то самое теченіе мыслей почти никогда не занимаетъ и не можетъ занимать васъ; мысли не новы, не оригинальны и не глубоки; вы даже рѣдко можете найти что-нибудь похожее на развитіе мыслей; чаще всего вы имѣете передъ собою легкую и кокетливую болтовню о легкихъ пустякахъ; но вы читаете терпѣливо, внимательно, потому что вы постоянно находитесь въ напряженномъ ожиданіи, вы знаете, что вдругъ блеснетъ такая молнія, которая съ пзбыткомъ вознаградить васъ за незначительность всей прочитанной вамп болтовня. Несмотря на ваше постоянное ожпданіе, молнія все-таки застаетъ васъ врасплохъ и поражаетъ васъ своей неожиданностью. Она явилась безъ всякихъ прпготовленіп, совсѣмъ не съ той стороны, откуда вы ее ожидали; она изумила, очаровала васъ и исчезла; начинается опять веселая болтовня; и вы опять съ радостью готовы читать десятки страницъ этой болтовни, лишь бы только добраться до новой молніи, такой же неожиданной и такой же очаровательной, какъ первая. Надежда па новую молнію и восномпна»- ніе о прежней помогаетъ вамъ перебираться черезъ тѣ пустынныя поляны, надъ которыми госиодствуетъ безсмыслица романтически чистаго искусства. Но какъ ни великолѣпны молніи боевой храбрости и ядовитаго сарказма, однако нельзя не замѣтить, что пустынныя поляны очень обширны и чрезвычайно многочисленны. Путешествуя по этимъ полянамъ, читатель начипаетъ понимать, что такое священная игрушка. Смыслъ этихъ загадочныхъ словъ очень печаленъ. Когда Гейне творитъ образы, не имѣющіе никакого, даже самаго отдаленнаго отношенія къ борьбѣ за благо человѣчества, тогда онъ благоговѣетъ передъ своею собственною виртуозностью и играетъ тѣми чувствами и мыслями, на который нанизываются яркія и роскошныя картины. Соедините это благоговѣніе съ этимъ играньемъ, и въ общемъ результатѣ вы получите священную игрушку. Но эти два потока —благоговѣпіе и пгранье — не могутъ идти постоянно рядомъ, не дѣйствуя другь на друга и не смѣшиваясь между собою. Съ одной стороны благоговѣніе не можетъ оставаться глубокимъ и совершенно искреинимъ, потому что предметъ этого благоговѣнія —художническая виртуозность —растрачивается на мелочи, который самъ художникъ прпзнаетъ мелочами, годными только для забавы. Слѣдовательно сама виртуозность —унижается и становится до нѣкоторой степени смѣшною въ глазахъ художника. Съ другой стороны, игра чувствами и мыслями становится почти серьезнымъ и торжественнымъ дѣломъ, когда художникъ увлекается процессомъ творчества п одушевляется силою благоговѣнія передъ собственнымъ волшебнымъ могуществомъ. Словомъ, ни читатель, ни художникъ не знаютъ навѣрное, какія чувства и мысли пмъ приходится переживать вмѣстѣ; ни читатель не вѣритъ художнику, ни художникъ не довѣряется читателю; читатель боится принять слова художника за выраженіе искренняго чувства, боится увлечься этимъ чувствомъ, потому что худолшикъ тотчасъ начнетъ смѣяться надъ тѣмъ, что могло показаться искреннимъ порывомъ, и тогда читатель, распустившій нюни, попадетъ въ число сентпментальныхъ дураковъ, неспособныхъ понимать тонкую иронію; художникъ, съ своей стороны, знаетъ, что читатель остерегается и предвпдптъ ироническую улыбку или циническую выходку; художникъ боится оказаться сентиментальнѣе читателя. Поэтому калсдое чувство умышленно выражается такъ, что нѣтъ никакой возможности ни повѣрить его искренности, ни сказать навѣрное, что тутъ кроется иронія. «Еще рано, говорить Гейне въ концѣ своего «Путешествія на Гарцъ», солнце совершило только половину своего пути, и мое сердце благоухаетъ такъ сильно, что пары его быотъ мнѣ въ голову, и въ этомъ опьяненіи я не могу понять, гдѣ оканчивается иронія и начинается небо» (т. I, стр. 91). Эти послѣднія слова прилагаются ко всей поэзіи Гейне, и въ этомъ постоянномъ отсутствіи границы между проніей и небомъ, въ этой невозможности отличить иронію отъ неба и положиться на искренность чувства заключается типическій характеръ гейневской поэзіи. Благодаря этой особенности, большая часть пропзведеній Гейне, въ цѣломъ, оказываются совершенно непонятными, или еще вѣрнѣе, въ нихъ нѣтъ никакой цѣлостп. Каждое ироизведеніе Гейне не что иное, какъ цѣпь причудливыхъ арабесковъ или гирлянда фантастическихъ цвѣтовъ, очень яркпхъ, очень нестрыхъ, очень разпообразныхъ, но набросанныхъ неизвѣстно для чего, разсыианныхъ безъ всякаго общаго плана и не имѣющихъ между собою никакой связи. Въ предисловіи къ первому тому русскаго перевода Вейнбергъ высказываетъ слѣдующія мысли: «Намъ до сихъ поръ случается встрѣчать людей очень умныхъ, развитыхъ, но которые, будучи знакомы съ Гейне только по тѣмъ переводамъ изъ него, которые существуютъ на русскомъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4