203 СОЧИНЕНІЯ Д. И. ПИСАРЕВА. 204 рые конечно представляются ему независпмымъ голосомъ людей знающихъ и почтенныхъ. Его несказанно радуетъ то обстоятельство, что академія не обращаетъ впиманія на мнѣніе толпы, и, бракуя «популярнаго» (замѣтьте кавычки) Теофиля Готье, принпмаетъвъ члены скромнаго поэта Лапрада, вѣроятно за прпмѣрное благонравіе и за похвальную скромность. Да, вотъ какъдобропорядочныелюди смотрятъ на вещи; мнѣ становится стыдно за себя и за своиидеи, но я преодолѣваю этотъ естественный стыдъ и публпчнымъ покаяніемъ стараюсь до нѣкоторой степени смыть съ себя пятно моихъ неприличныхъ воззрѣній. Каюсь передъ читателями, вотъ въ какихъ странныхъобразахъпредставлялись мнѣ тѣ факты, которые облилъ Лонгпновъ такимъяркимъ потокомъ свѣтло-розоваго свѣта. Я думалъ, что французская академія, основанная по капризу всемогущаго министра, кардиналаРишелье, никогда не была живой потребностью для французскаго общества, а жила себѣ по еилѣ инерціи, какъ правительственное учрежденіе, созданное эдпктомъи не отмѣненное нпкакимъдругпмъ иослѣдующимъ распоряженіемъ. Я думалъ, что существованиефранцузской академіи не имѣетъ ничего общаго съ двпженіемъ литературы, и что французское общество не потеряло бы ровно ничего, еслибы словаря академіи вовсе не существовало; я думалъ, что истинный вкусъ не нуждаетсявъ убѣжищѣ, и что голосъ каждаго человѣка знающаго или не знающаго, иочтеннаго пли не почтеннаго—можетъ быть гораздо чище и самостоятельнѣе, когда этотъ человѣкъ говоритъ только отъ своего собственнаго лица, чѣмъ тогда, когда онъ ораторствуетъна академическихъкреслахъ, какъ членъ и представитель почтенной и ученой корнорацін. Мнѣ казалось, что французская академія не охраняетъ вѣчныхъ законовъ нрекраснаго по той простойпричинѣ, что такихъмудреныхъ законовъ не существуешь, и что, думая хранить вѣчные законы, почтенное собраніе бережетъ залежавшіяся академическія преданія, окоченѣвшія отъ времени и превратпвшіяся въ сухую, мертвую рутину; при выборѣ своихъ членовъ академія руководствуется не степенью таланта автора, не популярностью его, а классическимъ образованіемъ писателя, свойствомъего учмыхъ пріемовъ, мастерствомъ его владѣть языкоыъ, его вкусомъ и критическпмъ даромъ. Я бы отъ души желалъ повѣрить на слово Лонгинову и принять сообщаемый имъ свѣдѣнія за святую истину, но рѣшнтельно не могу сдѣлать этого, потому что въ самыхъ словахъ критика заключается неразрѣшпмое нротиворѣчіе: академія, изволите видѣть, не обращаетъвпиманія на степень таланта и между тѣмъ требуетъмастерства владѣть языкомъ, вкуса п критическаго дара. Чтб же такое критпческій даръ, если онъ не признается талантомъи даже противополагается таланту? И мастерство владѣть языкомъ, и вкусъ—это тоже не талантъ? Да что лее такое талантъ? Поневолѣ приходится обращаться къ переборкѣ словъ, когда люди начинаютъ употреблять слова, не отдавая себѣ отчета въ ихъ значеніи. Чтобы понять Лопгпнова, надо обратиться къ тѣмъ примѣрамъ, которыми онъ поясняетъ свою замысловатую идею, весьма похожую на пустую фразу. «Викторъ Гюго, говоритъ онъ, въ аногеѣ своей славы не могъ сдѣлаться академпкомъ до самаго 1841 года, потому что, несмотря на свое блестящее дарованіе, грѣшилъ часто противъ чистоты языка и здраваго вкуса, которые такъ важны въ учрежденіи, гдѣ засѣдалп тонкіе судьи ихъ, этому качеству преимущественно обязанные общимъ почетомъ, ихъ окружавшимъ: Андріё, Фелецъ, Нодье, Сальванди и пр.». А, да, теперь дѣло начинаетъразъясняться. Академія требуетъ правильности(СоггесІЬеіІ), и въ этомъ отношеніи платитъ дань общей слабости всѣхъ академій. Одна академія требуетъ правильности рисунка, другая— правильности музыкальнаго выполненія, третья —правильности поэтическаго вымысла. Ставя подобный требованія, каждая академія стѣсняетъ свободный полетъ мысли и втнекиваетъ въ свои условныя узкія рамки творческую дѣятельность худоленика. По академическимъ понятіямъ, трудолюбивая посредственность, умѣющая усвоить себѣ преданія школы и не чувствующая въ себѣ ни малѣйшей потребности выйти изъ рубрикъ офиціальпо предписанной программы, всегда будетъ поставлена выше пезавпеимаго таланта, разбивающаго всякія условныя ограпичепія и иеиовпнующагося въ своемъ творчествѣ никому и ничему, кромѣ собствепнаго внутренняго побужденія. Поэтому академія почти всегда расходится въ своихъ приговорахъ съ неразвитоютолпою; неразвитой толпѣ нравится самородная сила, оригинальная смѣлость, творческая самобытность, а академій требуютъ выдержанности, дрессировки, иримѣнепія къ извѣстному, условному образцу; толпа величаетъ и любить своихъ поэтовъ, не обращая вниманія па академическіе приговоры, а почтенный собранія, живя своей замкнутой, тепличной жизнью, знать не хотятъ о томъ, что дѣлается за стѣнамп пхъ залъ и кабинетовъ, и улыбкой презрѣнія встрѣчаютъ всѣ проявленія мысли и чувства, прорывающіяся помимо ихъ приговоровъ и находящія себѣ сочувствіе въ неразвитой толпѣ. Лонгиповъ—вполнѣ академикъ по своимъ воззрѣніямъ, онъ отъ души желаетъ, чтобы толиа безпрекословно слушалась приговоровъ людей знающихъ и почтенныхъ, и чтобы всѣ ея сужденія были сколками съ протоколовъ академическихъ засѣданій; рутину школы онъ называетъ вѣчными законаминрекраснаго; приговоры, произносимые съ точки зрѣнія этой
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4