165 АПОЛЛОНІЙ ТІАНСКІЙ. 166 сена императору Адріану вмѣстѣ съ нѣкоторыми письмами Аполлонія и хранится въ его любимомъ дворцѣ въ приморсЕомъ городѣ Акціумѣ. Дѣйствительно существовало, стало быть, преданіе о какой-то книгѣ, добытой Аполлоніемъ какимъ-то сверхъестественнымъ образоыъ. Если припомннть, какимъ образомъ Магомета доставилъ авторитета своему корану, то будетъ понятно то побужденіе, по которому Аполлоній пустилъ въ ходъ псторію о Трофоиіи. Онъ уже былъ старъ, смерть была близка, и ему не хотѣлось, чтобы его ученіе погибло вмѣстѣ съ нимъ. Чтобы возвысить ві. глазахъ народа его значеніе, чтобъ упрочить его существованіе, онъ вздумалъ приписать ему высшее происхожденіе. Нанисать книгу фплософскихъ сентенцій п обставить разными поразительнымп подробностями момента ея появленія на свѣтъ было не трудно. Молва о новомъ чудѣ разнеслась въ народѣ, разрастаясь п видоизмѣняясь по мѣрѣ своего распространенія. Жрецы Трофонія были рады прпцѣшіть новое чудо къ своей святынѣ, хотя нѣкоторыя подробности этого происшествія повндимому обличали ихъ невѣжество. Жрецы выставлялись несвѣдущпми, но авторитета бога усиливается и слѣдовательно существенная выгода была соблюдена, —приращеніе числа поклонниковъ было неизбѣжно. Такимъ образомъ, какаянибудь хитрость Аполлонія, воспринятая вѣрующпмъ народомъ и поддержанная толкованіямн жрецовъ, могла дѣйствительно подать поводъ къ тому преданію о свпданіи его съ Трофоніемъ, которое Фплостратъ самъ слышалъ ота жителей Лебадеи. Ученики Аполлонія собирались вокругъ него пзъ Малой Азіи, съ острововъ Архипелага и изъ разныхъ городовъ Эллады; они при жизни своего учителя приняли имя Аполлоніанъ. Между тѣмъ Домиціана убилъ Стефанъ, и Аполлоній, по разсказу Филострата, провпдѣлъ это событіе въ ту самую минуту, въ которую оно совершалось въ Римѣ. Извѣстіе о прорицательствѣ Аполлонія подтверждается Діономъ Кассіемъ. Узнавши о вступленіи Нервы на императорскій престолъ, Аполлоній отиравилъ къ нему въ Римъ Дамида съ какимъ-то важнымъ письыомъ и умеръ во время отсутствія своего друга. Аполлоній часто говорилъ: «старайся жить въ неизвѣстности; а если это невозможно, старайся по крайней мѣрѣ такъ умереть». Послѣднее желаніе Аполлонія было исполнено; даже Фплостратъ не знаетъ, какъ онъ умеръ, и не можетъ даже обозначить мѣста его кончины. Какъ слѣдовало ожидать, о его смерти возникло нѣсколько предаиій, который сходятся между собою въ томъ, что онъ вошелъ въ храмъ и оттуда исчезъ. По мнѣнію однихъ, это произошло въ Линдѣ, въ храмѣ Аѳпны, по словамъ другихъ —въ Критѣ, въ храмѣ Артемиды Диткииы. При той легкости, съ какою въ то время происходили апооеозы, было бы странно, если бы любимецъ боговъ, мудрецъ и прорицатель не былъ возведепъ въ боги иослѣ своей таинственной кончины. Храыъ Аполлонія былъ иостроеиъ въ Тіаиѣ на томъ лугу, на которомъ, по преданію, его родила мать, вышедшая рвать цвѣты по приказанію боговъ. Императору Авреліану, рѣшившемуся однажды жестоко наказать тіанцевъ, явплся во снѣ божественный Аполлоній и спасъ своихъ согражданъ отъ гнѣва правителя. Императоръ Александръ Северъ въ своемъ Іагагіит обожалъ Аполлонія Тіанскаго вмѣстѣ съ Орфеемъ. Аполлонія обоготворили, а между тѣмъ ученіе его не нашло себѣ ни ревностныхъ послѣдователей, ни достойныхъ толкователей. Честный мпстицпзмъ его перешелъ въ шарлатанство, и Александръ Авонотпхптъ служить самымъ яркимъ представителемъ этого выродившагося направленія. Прочнаго нравственнаго вліянія ученіе Аполлонія не имѣло, потому что эта была философія, а не религія. Дѣйствовать на массу оно не могло, потому что не говорило чувству, а обращалось почти исключительно къ мысли. Строгая, серьезная личность Аиоллонія могла внушать уваженіе, но, чтобы увлечь за собою сердца народа, она была слишкомъ холодна и замкнута, слишкомъ спокойна и безстрастна. Въ отношеніяхъ своихъ къ религіп онъ являлся консерваторонъэклектикомъ, и потому его ироповѣди вели за собою только временное возвышеніе народнаго усердія къ полузабытымъ святынямъ язычества. Реформировать принципъ существующей религіп Аполлоній не мота; онъ, по примѣру всѣхъ древнихъ мыслителей, поддерживалъ существующее богослуженіе, оправдывалъ догматы и обряды, стараясь только вкладывать въ нихъ другой смыслъ, котораго не сознавала масса. Въ отношеніи къ вопросамъ практической нравственности Аполлоній не далъ никакого общаго, руководящаго принципа; возставая противъ отдѣльныхъ уклоненій ота нравственности, онъ не далъ новаго, лучшаго кодекса. Мудрость его оставалась замкнутою святынею и ни разу не спускалась до пониманія «малыхъ сихъ и нищихъ духомъ». 6*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4