ІОИ ДУХОВНОЙ СЕМИНАРІИ Отдѣла ЛИй!
^^рская ^^ г".- ѵ // 4 Ы
Печаш. 1750 экз. Типо-лит. Бладим. Издат. «ПРИЗЫВ». у у -'А А) <4
П-іч ? ,х6^ екая ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ ВЪ ШЕСТИ ТОМАХЪ. N. тозѵсъ ть'Етт ?■- ?«■ •. 1 ГОІ ■ . / , Цѣна 1 руб. Портрвтъ автора и статья о его .. при шеетомъ томѣ. К .. 'ОЦ,:ОИ^ С.-П ЕТЕРБУРГЪ. 5-ѳ изданіе Ф. Павлѳнкова. 1912.
^3 Влад«?: с/ :■". ^т.:..:. и- ; ; ол ?' 1 > о н 3. отдел хр/ : :ния |ЬЬГД.ПаЗ|^-ТЧ'^-, 1'ІчГІГіГРІ^. Ю. Н. Эрлихъ (влад. А. Э. Коллинсъ), Мал. Дворянская, № 19.
Оглавленіе третьяго тома. 1863. СТР. 1) Наша университетская наука 1 1864. \/2) Историческіе эскизы Щ 3) Цвѣты невиннаго юмора 239 4) Мотивы русской драмы • 277 5) Прогрессъ въ мірѣ животныхъ и растеній ....... 311 6) Историческое развитіе европейской мысли 497
$/у у •иг Л №— 1863. о^Ѵ н 3 я Тѵжѵг**^***^ НАША УНИВЕРСИТЕТСКАЯ НАУКА. УНИВЕРСИТЕТЪ. I. Осенью 1856 года я поступилъ въ одиаъ изъ нашпхъ университетовъ. Осенью 1861 года я оставплъ этотъ университетъ съ кандидатекимъ дипломомъ. Я упоминаю теперь же объ этоиъ фактѣ, чтобы сразу зарекомендовать себя съ самой лучшей стороны. Если я—кандидата, стало быть, университетъобошелся со мнойочень милостиво, сталобыть, я неимѣю никакого основанія къ личной вепріязни противъ университета, стало быть, читатель можетъ довѣрять моимъ показаніямъ настолько, насколько принято въ обществѣ вѣрить порядочному человѣку, разсказывающему о такомъ обстоятельствѣ, въ которомъ онъ не имѣетъ причины быть пристрастпымъ. Я выставилъ такжецифру годовъ, чтобы показать читателю, что я—еще человѣкъ молодой, и, слѣдовательно, могуговорить о своихъстуденческихъгодахъ, не поддаваясь тому сентиментальномустремленію къидеализированію, которое обыкновеннодѣйствуетъ въ людяхъ пожилыхъ, когда эти почтенные люди, въ назиданіе младшимъбратьямъилипотомкамъ,перебираютъ свои юношескія воспоминанія. Не прошло егце двухъ лѣтъ еъ тѣхъ поръ, какъ я вышелъ изъ университета,сталобыть, всѣ главнѣйшіе факты моей тогдашней, умственнойжизни сохранились у меня въ памяти во всей своей свѣжести. Мнѣ не зачѣмъ добавлять художественнымъ творчествомъ какія-нибудь забытыя чертыили подробности. Я заранѣе могу дать читателю торжественное обѣщаніе, что не сочиню ни одной сцепы, не выдумаю для украшенія моихъ воспоминаній пи одного разговора. Вслѣдствіе этого воспоминанія мои потеряютъ, можетъ-быть, въ отношеніи къ занимательности,но этапотерясъ избыткомъ будетъ вознагражденатѣмъ, что они выиграютъ въ отношеніи къ строгой историчеСоч. д. П. ІТПСАРЕВА, Т. ИТ. ской вѣрности. Все вниманіе мое будетъсосредоточено только на одной сторонѣ студенческой жизни, именнонаотношеніяхъ студентакънаукѣ, и на дѣятельности профессоровъ, какъ посредниковъмежду алчупщмии жаждущимиумами, съ одной стороны, и умственной пищей, заключенной въ различныхъ фоліантахъ, съ другой стороны. Отношенія студентовъмежду собою, различный проявленія молодой умственнойжизни, студенческіе кружки, ихъ горячіе споры, ихъ искреннія вѣрованія и честныястремленія, классическое «&аиіеашиз і§і1;иг», отъ котораго встрепенется сердце всякаго бывшаго студента,—вся этапоэзія юностиостанетсявъ сторонѣ; я пишу серьезный очеркъ и хочу сохранить въ настоящую минуту полную умственную трезвость; я хочу безпристрастновзглянуть на нашу университетскуюнауку, и потомусъсуровостью, достойнойдревняго римлянина, отталкиваю отъ себя все то,, что подкупаетъ умъ и разнѣживаетъ чувство. Затѣмъ, попросивши у читателя извиненія за длинное вступленіе, я на всѣхъ парусахъ вступаювъ бурное и негостепріимное море моего трезваго и суроваго изложенія. П. Итакъ, я—студентъ. Позади меня, въ близкомъ прошедшемъ, лежитъ побѣжденная груда личныхъ враговъ моихъ, грудатѣхъ учебниковъ, которыхъ сумма называется въ совокупности гимназическимъкурсомъ. Надъ этой хаотическойгрудой поверженныхъ и безсильныхъпротивниковъ, какъсимволъпримиренія и прощенія, сіяетъ кротквмъ и умилительнымъ блескомъ первая серебряная медаль съ изображеніемъ богини мудрости и съ многозначительной надписью: «преуспѣвающему». Видя, что я преуспѣвалъ и въ гимназіи, читатель долженъ осязательно чувствовать, какъ возрастаетъ въ немъ уваженіе къ моей особѣ и 1
3 СОЧИНЕНІЯ Д. И. ПИСАРЕВА. 4 довѣріекъ моемубезпристрастію. Внѣшніе результаты моего пребыванія въ гимназіи оказываются блистательными; внутренніе результаты поражаютъ неприготовленнаго наблюдателя обиліемъ и разнообразіемъ собранныхъ свѣдѣній; логариѳмы и конусы, усѣченныя пирамиды и неусѣченные параллелепипеды перекрещиваются съ гекзаметрами «Одиссеи» п асклепіадовскими размѣрами «Горація»; рычаги всѣхъ трехъ родовъ, ареометры, динамометры, гальваническія батареи приходятъ въ столкновеніе съ Навуходоносоромъ, Митридатомъ, Готфридомъ Бульонскимъ и нескончаемыми рядами цифръ, составляющихъ неизбѣжноехронологическоеукрашеніеслишкомъ извѣстныхъ историческихъ произведен!! гг. Смарагдова, Зуева и Устрялова. А города, а рѣки, а горныя вершины, а германскій союзъ, а неправильные греческіе глаголы, а удѣльная система и генеалогія Іоанна Калиты! И при всемъ томъ мнѣ только шестнадцать лѣтъ, и я все это превозмогъ, и превозмогъ единственно только по милости той драгоцѣнной способности, которой обильно одарены гимназисты. Той же самой способностью одарены, вѣроятно, въ той же степени кадеты и семинаристы, лицеисты и правовѣды, да и вообще все обучающееся юношествонашего отечества. Эта благодатная способность не что иное, какъ колоссальная сила забвенія. Лермонтовскому демону, какъ извѣстно, не было дано этой силы, и Лермонтову упоминая объ этомъ обстоятельствѣ, прибавляетъ даже, что Онъ ж не взяпъ бы забвенья. Не мудрено? Но откуда взять. Вся вода рѣки Леты съ той самой минуты, какъ ее перестали пить души, вступающія въ елисейскія поля, стала расходоватьсяна обучающееся юношество, которое съ истинно-юношеской жадностьюупивается ея живительными струями. Юношество понимаетъ, что эта магическая вода представляетъ для пего единственное средство спасенія. Только при помощи ея оно выдерживаетъ свои многочисленные экзамены, и при ея же помощи оно, выдержавши свой послѣдній экзаменъ, навсегда очищаетъ свою голову отъ переполняющихъ и засоряющихъ ее ингредіентовъ. Во время учебнаго года гимназистъ удерживаетъ за разъ въ своей головѣ только тотъ маленькій кусочекъ каждой учебной книги, который учитель въ ближайшій классъ можетъ потребовать къ осмотру; въ одно время въ его мозгу живутъ, независимо другъ отъ друга, кусочки разныхъ предметовъ; такъ какъ ни одинъ предметъ не вмѣщается въ мозгу въ своей цѣлости, то эти кусочки живутъ и шевелятсясами по себѣ, безъ всякой связи съ цѣлымъ, такъ точно, какъ живутъ и шевелятся сами по себѣ куски разрѣзаннаго земляного червяка. Когда наступаетъ пора экзаменовъ, тактика немедленно перемѣняетея; эйнъ-цвей-дрей: куски разрѣзаннаго червяка сбѣгаются и срастаются въ надлежащемъ порядкѣ. Начинается церемоніальный маршъ червяковъ черезъ мозги гимназистовъ; по порядку, назначенному върасписаніи экзаменовъ, проходятъ предметы одинъ задругимъ, и самъгимназистъ испытываетъ рядъ изумительнѣйшихъпревращеній: сегодняонъ Архимедъ, черезътри дня—Цицеронъ, черезъ недѣлю—Гомеръ; наконецъ, весьэтотъ рядъ метаморфозъ завершается тѣмъ, что увѣнчанный лаврами тріумфаторъ, гордость и цвѣтъ гимназіи— превращается въ юнаго тельца, увозится на каникулы въ деревню и тамъ нагуливаетъ жиръ, утраченный во время осеннихъ и зимнихъ п весепнихъ трудовъ и передѣлокъ. Тутъ уже забывается все до послѣдней капли; растительная жизнь вступаетъво всѣ свои права; гимназистъ стоить на развалинахъ своего ученаго величія и, вспоминая своюнедавнюю славу, утѣшается той мыслью, что именно такое же оскорбительное превращеніе досталось нѣкогда на долю Навуходоносора, наполнявшаго всю переднюю Азію славой своего царственнаго имени и шумомъ своего побѣдоноснаго оружія. Если сила забвенія дѣйствуетъ съ непобѣдимымъ успѣхомъ во время переходныхъ экзаменовъ, то она дѣйствуетъ на выпускномъ экзаменѣ въ семь разъ успѣшнѣе. Сдавши, напримѣръ, выпускной экзаменъ изъ исторіи и приступая къ занятію математикой, юноша разомъ вытряхиваетъ изъ головы имена, годы и событія, которые онъ еще наканунѣ лелѣялъ съ такимъ увлеченіемъ; приходится забыть не какой-нибудь уголокъ исторіи, а какъ есть все, начиная отъ китайцевъ и ассиріянъ и кончая войной американскихъ колоній съ Англіей 1). Какъ совершаетсяэто удивительное физіологическое отправленіе—не знаю, но оно дѣйствительно совершается—это я знаю по своему личному опыту; этого не станетъ отвергать никто изъ читателей, если только онъ захочетъ заглянуть въ свои собственныя школьныя воспоминанія. Быть-можетъ, нѣкоторые педагоги, ревниво оберегающіе честь своихъ гимназіи, отнесутсякъ моей идеѣ, какъ къ легкомысленному произведенію праздной фантазіи, и скажутъ рѣшительно и гордо, что ихъ воспитанники учатъ уроки и выдерживаютъ экзамены, не прибѣгая ни въ какомъ случаѣ къ пособію благодатнаго забвенія. Такимъ довѣрчивымъ воспитателямъ лукаваго юношества я тотчасъ укажу вѣрпое средство испытатьсвоихъпитомцевъ и убѣдпться въ практическомъ значеніи моихъ словъ. Ноложимъ, что сегодня, 21 мая, экзаменъ изъ географіи происходитъ блистательно. Проходить два дня, 24-го числа тѣ же воспитанники приходятъ экзаменоватьсяизъ латинскаго языка. Пусть тогда *) Дальше этого пункта не простирались наши псторнческія познанія. Снисходя къ нашей отроческой невнаности, педагоги набрасывали завѣсу на нослѣднія сооытія ХѴШ столѣтія.
5 НАША УНИВЕРСИТЕТСКАЯ НАУКА. 6 педагогъ, считающій меня фантазеромъ, объявить юношамъ, что экзамена изъ латинскаго языка ие будетъ, а повторится уже выдержанный экзаменъ изъ географіи. Вы посмотрите, что это будетъ. По рядамъ расаространится паническій страхъ; будущіе друзья науки увидятъ ясно, что они попали въ засаду; начнется такое избіеніе младенцевъ, какого не было со временъ нечестиваго царя Ирода; кто 21-го мая нолучилъ пять балловъ, помирится на трехъ, а кто довольствовался тремя, тотъ не скажетъ ни одного путнаго слова. Если моя статья попадется въ руки обучающемуся юношѣ, то этотъ юноша будетъ считать меня за самаго низкаго человѣка, за перебѣжчика, передающаго въ непріятельскій лагерь тайны бывшихъ своихъ союзниковъ. Разсуждая такимъ образомъ, юноша обнаружитъ трогательное незнаніе жизни; онъ подумаетъ, что педагоги когда-нибудь дѣйствительно воспользуются ыоимъ коварнымъ совѣтомъ. Но этого никогда не будетъ и быть не можетъ. Воспользоваться моимъ совѣтомъ значить нанести смертельный ударъ существующейсистемѣ преподаванія и, слѣдовательно, обречь себя на изобрѣтеніе новой системы. Конечно, наши педагоги никогда не доведутъ себя до такой печальной для нихъ катастрофы. III. «Чѣмъ же однако не хороша теперешняя система преподаванія?» спрашпваетъ недоумѣвающій читатель. —А кто же вамъ, и. г., говорить, что она не хороша, отвѣчаю я. Я вамъ докладываю только, что она имѣетъ нѣкоторыя своеобразный достоинства, вслѣдствіе которыхъ благодать забвенія становится необходимой. Главное достоинство, отъ котораго зависятъ уже всѣ остальныя, состоитъ въ томъ, что различные предметы не связываются въ «бщій циклъ знаній, не поддерживаютъ другъ друга, а стоятъ каждый самъ по себѣ, стараясь вытѣснить своего сосѣда. Математика норовитъ обидѣть псторію, которая въ свою очередь съ угрожающимъ видомъ наступаетъ на латинскую грамматику. Каждый нредметъ бываетъ то^побѣдителемъ, то побѣжденнымъ; исторія ихъ безконечныхъ раздоровъ составляегь псторію умственной жизни каждаго гимназиста; мозгъ ученика—вѣчное поле сраженія, а пора .экзаменовъ —время самыхъ истребительныхъ войнъ между отдѣльными предметами. Буйные нравы этихъ задорныхъ предметовъ вносятся даже въ нѣдра семейства, въ группу родственныхъ предметовъ, которые въ силу своего родства должны были бы жить въ добромъ согласіи и защищать другъ друга противъ благодати забвенія. Семья математическихъ наукъ нредставляетъ поучительный примѣръ такихъ бѣдственныхъ междоусобій: геометрія въ грошъ не ставитъ алгебру, и обѣ опѣ такъ же враждебно смотрятъ на тригонометрію, какъ на какую-нибудь греческую грамматику. Что же касается до ариометики, то на нее старшіе члены математической семьи и смотрѣть не хотятъ. Она—Сандрильона семейства; объ ней стараются забыть, и дѣйствительно забываютъ, вплоть до самаго выпускного экзамена, на которомъ, какъ на страшномъ судѣ, должно выдти на свѣтъ все, что было затаено въ глубинѣ преступной совѣсти. На вынускномъ экзаменѣ дѣйствительно произошла такая драматическая коллизія между ариѳметикой и ея старшими сестрами, такая, говорю я, коллизія, которая привела меня въ трепетъ. Иамъ приходилось брать четыре билета (изъ ариометики, изъ алгебры, изъ геометріи и изъ тригонометріи), —экзаменовали насъ нѣсколько учителей разомъ на двухъ противоположныхъ концахъ большой залы; я на одномъ концѣ преодолѣлъ тригонометрію и, побѣдоносно раздѣлавшисьсъсинусами и тангенсами, перешелъ на другой конецъ отвѣчать изъ ариометики. Я былъ увѣренъ въ полномъ успѣхѣ, но вдругъ задумался надъ отношеніями и пропорціями, да такъ задумался, что весь экзаменъ сталъ казаться моему смущенному уму горькой и неумѣстной шуткой слѣпой судьбы. Я окончательно сѣлъ на мель, такъ что учитель, преподающій въ младшихъ классахъ, принужденъ былъ превратить экзаменъ въ лекцію и объяснить мнѣ, второму ученику седьмого класса, тѣ истины, которыя онъ внушалъсвоимъ двѣнадцатилѣтнимъ слушателямъ. Кроткій ликъ моей будущей медали отуманился легкимъ облакомъ, и меня выручило только то обстоятельство, что за математику полагалась одна общая отмѣтка, составлявшая средній выводъ изъ четырехъ частныхъ балловъ. Скромность моихъ ариеметическихъ познаній прошла такимъ образомъ незамѣченной и потонула въ лучахъ моей алгебраической, геометрической и тригонометрической славы. Но дѣло не въ томъ. Вы вглядитесь въ разсказанный фактъ, и тогда выувидите, въ какую грубую ошибку впадаютъ тѣ мыслящіе люди, которые утверждаютъ, что математика развиваетъ силу мышленія и что математическія науки представляютъ непрерывную цѣпь истинъ, вытекающихъ одна изъ другой по логической необходимости. У насъ математика есть не что иное, какъ собраніе СОЧИРРД'Й ИгрІІШІР.ТІТ; ятп ршгь ривптельныхъ йокѵсовъ. пі)йлуманныхъ_бйгъ знаетъ зачѣмъ, и богъ знаетъ какой эквидибрпстпкой человѣческаго мышленія. У каждаго фокуса есть свой особенный ключъ, и эту сотню ключей надо осилить памятью, той же самой памятью, которой осиливаются историческія и географпческія имена. Доказывая геометрическую теорему, гимназиетъ только притворяется, будто онъ выводить доказательства одно изъ другого; опъ просто отвѣчаетъ заученный урокъ; 1*
7 СОЧЦНЕНІЯ Д. И. ПИСАРЕВА. 8 вся работа лежитъ ва памяти, и тамъ, гдѣ измѣвяетъ память, тамъоказывается безсильной математическаясообразительность, которую вы, благодушныйпедагогь, уже готовы были предположить въ вашемърѣчистомъ ученикѣ. Конечно, если вы перемѣните буквы чертежа, есливмѣсто треугольника АБС дадите треугольнпкъ ЬОЕ, тоученпкъдокажетъи по этомутреугольнику,— но вы атимъ не обольщайтесь; это покажетъ вамъ только, что отрокъ заучилъ не буквы, а фигуру чертежа, потому что буквы заучиваютъ только тѣ нищіе духомъ, которые учатъслово въ слово исторію, географію и другіе литературные предметы. Такія личности уже переводятся въ гимназіяхъ. А вы попробуйте измѣнить фигуру; предложите,напримѣръ, вмѣстоостроугольника— тупоугольникъ, или устройте такъ, чтобы заинтересованныйвъ доказательствѣ уголъ глядѣлъ не въ стѣну, какъ ему велѣно глядѣть по учебнику геометріи, а хоть бы въ полъ пли въ потолокъ. Сдѣлайте такъ, и я вамъ ручаюсь, что, изъ десяти бойкихъ геометровъ пятаго класса, девять погрузятся въ безплодную и мрачную задумчивость. Они съ краской стыда на лицѣ сознаются вамъ, что «у нихъ этого нѣтъ», и если вы—немножкопсихологъ, товамъ сдѣлаетсяотъ души жалко бѣдныхъ юношей; вы поймете, что въ эту минутуихъзаконноесамолюбіе страдаетъ гораздо спльнѣе, чѣмъ если бы ихъ поймали на крупнойшалостиилиуличиливънебрежностикъ заданномууроку; имъприходится признатьсявъ умственномъбезсиліи, —въ безсилш,пропзведенномъискуссгвеннымисредствами,и онисамисмутно чувствуютъ, что они могли-бы быть сильнѣе и что ихъмѣстная тупостьнаходитсявъ какойто роковой связи съ своеобразными достоинствами системыпреподаванія. Теперь намъ хорошо писать панегирикъ этой системѣ, но надо понять, что она еще не отошла въ вѣчность и что было время, когда эта система была для насъ неотразимымърокомъ: мы изнемогалиподъ ударами учебниковъ, мы чувствовали иногда, что тупѣемъ, а между тѣмъ исхода не было; отступленіе было невозможно. Именно такую тяжелую минуту сознательностипереживутъ тѣ девять геометровъ, которымъ не понравится, чтобы уголъ отъ созерцанія стѣны перешелъ къ разсматриваныопотолка. Если же они благополучно выпутываются изъ предложеннагоиспытанія, тогда я не шутя совѣтую старшему педагогу, вмѣющему власть, обратить все своевниманіе на учителя математикии отмѣтить его въ своихъ начальническихъ соображеніяхъ, какъ опаснаго человѣка и безпокойнаго реформатора. Не сѣтуйте на меня, читатель, за то, что я такъ долго говорилъ о математикѣ, и не удивляйтесь тому, что я вовсе не буду говорить о другихъ предметахъгимназическагокурса. Отъ другихъ предметовъи требовать нечего, но математика—наука великая, замѣчательнѣйшій продуктъ одной изъ благороднѣйшихъ способностей человѣческаго разума. Профанированіе математики есть нреступленіе передъ разумомъ, —преступленіе, закоторое несемънаказаніе мы, невинныя жертвы своеобразныхъ достоинствъ. Если у насъ нѣтъ въ обществѣ строгихъмыслителей, если наши критическія статьи бываютъ похожи на соображенія Кифы Мокіевича, если наши оптимисты смахиваютъ на Манилова, а добродѣтельные либералы —на Ситникова, то всѣ эти иривычныя намъ чудеса происходятъ, между прочимъ, и отъ того, что чистую и прикладную математикумы одолѣваемъ памятью, а размышлять учимся виослѣдствіи, погружаясь въ историческія теоріи, въ философскія системы, въ юридическія фикціи, въ теологическія гипотезы и въ разныя другія извинительныя шалости досужаго и игриваго человѣческаго ума. Мы мыслимъ афоризмамии отыскнваемъистину чутьемъ и инстинктомъ; исторія превратилась подъ нашими руками въ нравоучительный романъ, преслѣдующій разныя заднія мысли, иногда хорошія, часто очень дурныя, но во всякомъ случаѣ не относящіяся къ настоящему дѣлу; философія до сихъ поръ иредъявляетъ права тираническагогосподстванадътакимисмирными умами, которые совершенно неподвижнывъ покушеніи мыслить; юридическая литературався наголо состоитъ изъ нрпчитаній о законности и вмѣняемости,—изъ причитаній, которыхъ авторы поклялись торжественнойклятвой никогда не отдавать отчета ни себѣ, ни другимъ—въ томъ, что такое законность и до какихъ нредѣловъ должна простиратьсявмѣняемость. Натуралисты наши, послѣдователи Мильнъ-Эдвардса и Катрфажа, до сихъ поръ любуются жизненнойсилой, толкуютъ о цѣляхъ въ природѣ и непритворно гордятся тѣмъ, что самыйглупый человѣкъ всетаки умнѣе и нривлекательнѣе самой умной обезьяны. Всѣ этиисторики, метафизики,юристы и натурфилософы, составляющіе многочисленный и разнообразный классъ нашихъ филистеровъ, постоянно говорятъ и пишутъ, постоянно ссорятся и мирятся между собою, коварно соболѣзнуютъ другъ о другѣ, или друаселюбно свидѣтельствуютъ другъ другу свое иочтеніе. Но человѣческаямысль сильна; пороювся пестраясцена, набросаннаямною въ нбслѣднихъ строкахъ, внезапноосвѣщаетсяяркимъ лучомъчьей-нибудьнеиспорченноймысли; тогданалицахъфилистеровъ изображаетсянедоумѣніе, безвредные споры ихъ умолкаютъ, взаимныялюбезностипрекращаются, въ пробившемся лучѣ мысли они всѣ чуютъ общаго врага,—составляется общій хоръ, и всѣ историки,юристы, политико-экономисты,метафизики и натурфилософы ревутъ благимъ матомъ, что новая мысль—совсѣмъ даженемысль, а просто покушеніе наихъ личнуюи имущественную безопасность, и хуже того—преступноепосягательство ва величіе патентованнойнауки, кото-
9 НАША УНИВЕРСИТЕТСКАЯ НАУКА. 10 рая одинаково дорога имъ всѣмъ, какъ общая кормилица и вѣчная дойная корова. Прислушайтесь, читатель, къ этому плачу и скрежету зубовъ, прислушайтесьи подумайте: вѣдь было же время, когдавсѣ эти мужинаукии брани были сами юными геометрами;было время, когда они съ мѣломъ въ рукахъ стоялиу школьной доски, краснѣли отъ стыда и досадыи сознавали съ мучительною ясностью, что память ихъ напрягается до истощенія силъ и что въ это самое время непробуждеппаяи неразвитая способность мышленія не можетъ ни на одну минуту поддержатьи выручить ихъвъ борьбѣ съ неожиданнымипрепятствіями. Теперь они это забыли; теперь на ихъ улицѣ праздникъ; теперь они заставляют краснѣть другихъ геометровъ и, работая въ обществѣ и въ литературѣ, словомъ и перомъ отстаиваютъсвоеобразныя достоинства, отъ которыхъ имъ самимъ во время оно приходилось жутко-солоно.. Усиліяихъувѣнчпваются успѣхомъ: наша учащаяся молодежь, воспользовавшись плодами ученія, распадаетсяна двѣ рѣзко обозначенныя категоріи: направо идутъ овцы., неспоеобныя краснѣть; налѣво козлища, весьма способныя краснѣть, шалить и лѣниться. Первыя спокойно и радостно тупѣютъ, вторыя злятся и кусаготъ ногти. Изъ первыхъ выходить примѣрные чиновники, изъ вторыхъ—широкія натуры и иногда даровитые дѣятели. Разстояніе между тѣми и другими увеличивается съ каждымъ годомъ; различіе между обѣими категоріямъ постоянно становится глубже; несмотря на то, бываютъ иногда и такіе случаи, что геометръ, зачисленныйвъ овцы и постоянно считавшей себя овцой, вдругъ открываетъ въ себѣ козлиныя свойстваи наклонностии, сдѣлавъ такое открытіе, немедленно перебѣгаетъ къ своимъ естественным,союзникамъ. Случается и наоборотъ, тѣмъ болѣе, что овцой быть выгодно и пріятно. ІТ. Я принадлежалъ въ гимназіи къ разряду овецъ;яне злился и не умничалъ, уроки зубрилъ твердо, на экзаменахъ отвѣчалъ краснорѣчиво и почтительно, и въ награду за всѣ эти несомнѣнныя достоинствабылъ признанъ«преуспѣвающимъ». Хотя я до сихъ поръ не сообщилъ фактическихъподробностейо степенимоего развптія, но я осмѣливаюсь думать, что изъ всего того, что я наговорилъ, проницательный читатель уже составплъсебѣ приблизительноеи притомъдовольно вѣрное понятіе о томъ, что я смыслилъ при поступленіи моемъ въ университетъ; скажу я ему еще, что любимымъ занятіемъ моимъбыло раскрашиваніе картинокъвъиллюстрованныхъ изданіяхъ, а любимымъ чтеніемъ—романы Купера и особенно очаровательнаго Дюма. Пробовалъя читалъ «Исторію Англіи» Маколея, но чтеніе и подвигалосьтуго, и казалось мнѣ подвигемъ,требующимъсильнагонапряженія естественныхъ силъ. На критическія статьижурналовъ я смотрѣлъ, какъ на кодексъ гіероглифическихънадписей,прилагавшійся къ книжкѣ исключительно по заведеннойпривычкѣ, для вида и для счеталистовъ: я былъ твердо убѣжденъ, что этихъ статей никто понимать не можетъ и что природѣ человѣка совершенно несвойственно находить въ чтеніи ихъ малѣйшее удовольствіе. Я долженъ признаться, что въ отношеніи къ нѣкоторымъ журналамъя даже до сего дня не исцѣлился отъ этого спасительнаго заблужденія. Внрочемъ, это въ скобкахъ. Началъ я также, будучи ученикомъ седьмого класса, читать «Холодный Домъ», одинъ изъ великолѣпнѣйшихъ романовъДиккенса, и не дочиталъ. Длинно такъ, и многолицъ, и ничего не сообразишь, и приключеній никакихънѣтъ, и шутитъ такъ, что ничего не поймешь; такъ на томъ и оставилъ, порѣшивъ, что «.Ьез ігоіз шоиадиеіаігез» не въ прнмѣръ занимательнѣе. Ну, а русскіе писатели—Пушкинъ, Лермонтовъ, Гоголь, Кольцовъ? Читатель, мнѣ стыдно за моихъдомашнихъ воспитателей,стыднои за себя—зачѣмъ я ихъ слушалъ... Русскихъ писателейя зналъ только по именамъ. «Евгеній Онѣгинъ и «Герой нашего времени» считалисьпроизведеніями безнравственными, а Гоголь—писателемъсальнымъ и въ порядочномъ обществѣ совершеннонеумѣстнымъ. Тургеневъ допускался, но, конечно, я понималъ его такъ же хорошо, какъ понималъ геометрію, Маколея и Диккенса. «.Записки Охотника» ласкали какъ-то мой слухъ, но остановиться и задуматься надъвпечатлѣніемъ было для меня немыслимо. Словомъ, я шелъ путемъсамаго благовоспптаннагоюноши... Амеждутѣмъ, что-то манило меня въ университетъ, въ словахъ «студентъ, профессоръ, аудиторія, лекція» заключаласьдляменякакая-тонеобъяснимаяпрелесть; что-то свободное, молодое и умное чуялось мнѣ въ студенческойжизни; мнѣ хотѣлось не кутежей, не шалостей, а какихъ-то неиспытанныхъ ощущеній, какой-то дѣятельности, какихъ-то стремленій, которымъ я не могъ дать тогда ни имени, ниопредѣленія, но накоторыянепремѣнно разсчитывалъ наткнутьсявъ стѣнахъ университета. Даже внѣшніе атрибуты студенчестваказались мнѣпривлекательными; синій воротникъ, безвредная шпага, двуглавые орлы на пуговицахъ—все это нравилось мнѣ, какъ « вещественные знаки невещественныхъотношепій>. Въ то время, когдая, окончивши выпускнойэкзаменъ, обновлялъ студенческіи сюртукъ, нѣкоторые изъ моихъ молодыхъ родственниковъ облекались въ самыя очаровательный офицерскія формы; на каскахъ ихъ развѣвались султаны, саблигремѣли, шпоры звенѣли, эполеты блестѣли, солдаты предъ ними вытягивались, а я все-таки не завидовалъ, и мои скромныя регаліи не те-
11 СОЧННЕЕІЯ Д. И. ПИСАРЕВА. 12 ряли въ моихъ глазахъ ни одного процента пзъ своей неизмѣримой цѣвы, несмотря на осдѣпительную блистательность «ихъ благородій». — Впрочемъ, любовь ноя къ университету была чувствомъ совершенно платоническимъ и даже нантеистическимъ; я любилъ университетъ и студенчество, какъ какое-то отдѣльное мірозданіе, а зналъ я это мірозданіе еще гораздо меньше, чѣмъ Данте свою Беатриче. Кромѣ того, любя этотъ міръ въ его совокупности, я не чувствовалъ никакого особеннаго влеченія къ тому или другому кругу наукъ; а такое влеченіе ненремѣнно надо было почувствовать, потому что быть студептомъ вообще—такъ же невозможно, какъ быть нтицей иди рыбой. Надо быть курицей, грачомъ,ястребомъ,окунемъ, щукой или карасемъ, а поступая въ университетъ, надо неиремѣнно сдѣлаться студентомъ того или другого факультета. Это я зналъ, и потому, полюбовавшись на синеву воротника и на блескъ золоченаго эфеса шпаги, я въ одно мгновеніе ока пропзвелъ въумѣ своемъинспекторскій смотръ представлявшимсямнѣ факультетамъ. По математическому не пойду, потому что математику ненавижу и въ жизни своей не возьму больше въ руки ни одного математическаго сочиненія (читатель впдѣлъ выше причины суровыхъ отношеніи моихъ къ этому циклу наукъ); по естественному то же не пойду, потому что и тамъ есть кусочекъ математики, да и физика почти то же самое, что математика; юридическій факультета сухъ(эторѣшеніе можетъ показаться довольно отважнымъ, тѣмъ болѣе, что я тогда ещевъ глаза не видалъ ни одного юридическаго сочиненія, —но я уже замѣтилъ прежде, что мы часто мыслимъ афоризмами: такъ случилось и со мною); въ камеральномъ факультетѣ нѣтъ никакой основательности (вотъ вамъ еще афоризмъ, который ничѣмъ не хуже предыдущаго). Управившись такимъ образомъ съ четырьмя факультетами, я увидалъ, что передо мною остаются въ ожиданіи только два: историко-филологическій и восточный (медицинскаго не было вътомъ университетѣ, въ который я собирался поступить). Развѣ на восточный,., Поѣхать при посольствѣ въ Турцію или въ Персію... жениться на азіатской красавицѣ... привести ее въ Петербургъ и посадить въ національномъ костюмѣ въ ложу, въ бель-этажѣ, въ итальянской оперѣ... Это, впрочемъ, пустяки... А вотъ что: вѣдь на восточномъ придется осиливать нѣсколько грамматикъ, которыя, пожалуй, будутъ похуже греческой... Ну, и Богъ съ нимъ! —значить, на филологическій. На томъ и покончилось размышленіе. Г. Читатель, конечно, согласится со мною (не изъ одной только вѣжливости), что профессорамъ филологическаго факультета доставалось на долю въ моей особѣ настоящее сокровище. Я говорю не шутя. Подумайте: я былъ юнъ, понятливъ и совершенно нетронута. Имъ предстояло разработать дѣвственное поле; они могли обсѣменить меня всякимъ добромъ, возжечь во мнѣ всякія благородныя искры, вдунуть въ мое здоровое тѣло именно такуюмысль и такую душу, которая наиболѣе приходилась имъ по вкусу. Бсѣ эти обсѣмененія, возжиганія и вдуванія я принялъ бы съ благоговѣйнымъ восторгомъ, съ пламенной благодарностью, съ фанатическимъ увлеченіемъ новопосвященнаго адепта. Вмѣстѣ со мною поступили въ университета личности всякагоразбора: были совершенные олухи, оставшіеся вѣрными своей природѣ вплоть до выходаизъ университета; были молодые фаты, уже испорченные великосвѣтскимъ элементомъ; были юноши себѣ на умѣ; были юноши тупосерьезные; были добрые ребята; были просто терпѣливые ослы; были, наконецъ, оченьумные, —но навѣрное ни одинъ изъ всѣхъ этихъ юношей не соединялъ въ себѣ въ большей степени, чѣмъ я, тѣ два качества, которыя ирофессоръ, любящій свое дѣло, долженъ считать въ своемъ слушателѣ истинной драгоцѣнностью. Эти два качества—способность къ развитію и совершенная неразвитость—составляли все мое умственное достояніе въ то время, когда я вошелъ подъ священные своды храма наукъ. Благодаря этимъ качествамъ, каждый профессоръ могъ быть въотношеніи ко мнѣ Христофоромъ Еолумбомъ; онъ могъ открыть меня, водрузить въ меня свое знамя и обратить меня въ своюколонію, какъземлю незаселеннуюи никому ненринадлежащую. Новая колонія обрадовалась бы несказанно и по первому востребованію въ неслыханномъизобиліи стала бы производить рѣпу, хабакъ, сахарный тростникъ или хлопчатую бумагу, смотря по тому, какія сѣмена вздумалъ бы отважный мореплаватель довѣрить ея нераспаханнымъ нѣдрамъ. Мало того, видя, что Колумбынепристаютъ къ ея гостепріимнымъ берегамъ, колонія сама преодолѣла своюробость и отправилась искать себѣ завоевателейи цивплизаторовъ; повторилась исторія новгородскихъ славянъ и варяго-руссовъ. Но все это мы еще увидимъ. Попавши въ общество студентовъ-филологовъ,я впервые услышалъ такія вещи, которыя заставили менязадуматься. Трое или четверо изъ нихъ ужеотмежевалисебѣ ту или другую науку для спеціальныхъ занятій; другіе говорили, что выборъ ихъ еще не установился, но что вотъ они читаютъ то и то, и при этомъ размышляюта такъ и такъ. Говорили объ исторической критикѣ, объ объективномъ творчествѣ, объ основѣ миѳовъ, объ отраженіи идей въ языкѣ, о гриммовскомъ методѣ, о міросозерцаніи народныхъ пѣсенъ; ухитрялись даже спорить къужасу моему, разсуждали о тѣхъ критическихъ и ученыхъ статьяхъ въ журналахъ, которыя были мнѣ недоступны, какъ полярные льды; произно-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4