57 НАША УНИВЕРСИТЕТСКАЯ НАУКА. 58 стымъ журналистомъи увлекся суетой «Современника». Я, съ своей стороны, старался увѣрить всѣхъ въ моей невинности, открещивался отъ нримѣра Добролюбова, и говорилъ, что никогда ве пойду но такому предосудительному пути. Остатокъ прошедшаго, мертвый догматъ, все еще висѣлъ надъ моей головой, и я употреблялъ послѣднія усилія, чтобы поддержать мою угасавшую?вѣру въ величіе и святость филологіи. Но читатель мыѣ не вѣритъ, читатель навѣрное думаетъ, что я клевещу. «Возможное ли дѣло,—говоритъ онъ себѣ,' —чтобы студентывъ 1858 году смотрѣли на Добролюбова, какъ на человѣка, идущаго по ложной дорогѣ? Можетъли быть, чтобы они указывали нанего, какъ на поучительный нриаѣръ, долженствующій привести молодого человѣка въ ужасъ и раскаяніе!..» О, читатель, читатель! Развѣ я не вижу, до какой степени мое показаніе неправдоподобно? И развѣ я осмѣлился бы высказать такую несообразность, еслибы этоне'былачистаяистина? Но увѣренія и клятвы мои не уясняютъ дѣла, а фактъ самъ по себѣ такъ любопытенъ, что я не могу избавить себя отъ обязанностиостановиться на немъ и разсмотрѣть его по возможности внимательно. Надо, во-первыхъ, замѣтить, что молодежь наша очень сильно измѣнилась въ послѣдніе три-четыре года. Уже въ 1858 и 1859 годахъстуденты, поступившеевъ университетъ,не были похожи на насъ, студентовъ III и ІТ курсовъ. Поступаявъ университетъ, мы былиробки, склонны къблагоговѣшю, расположенысмотрѣть на лекціи и слова нрофессоровъ, какъ на пищу духовную и какъ на манну небесную. Новые студенты, напротивъ того, были смѣлы и развязны, и оперялись чрезвычайно быстро, такъ что черезъ какіе-нибудь два мѣсяца послѣ поступленія они оказывались хозяевами университетаи сами поднималивъ студенческихъкружкахъ дѣльные вопросы и серьезные споры. Они затѣвали концертывъ пользу бѣдныхъ студентовъ, они приглашалинрофессоровъ читать публичвыя лекціи для той же благотворительной цѣли, они устроили студенческую библіотеку; а мы, старые студенты, считавшіе себя цвѣтомъ университетаи солью русской земли, мы остались въ сторонѣ, изобразили на лицахъ своихъ недовѣріе и иронію и стали повторять стихъ Грибоѣдова: «шумите вы, и только». Но скоро оказалось, что иронія наша никуда не годится, потому что новые студентыраспоряжаются умно и успѣшно; оказалось, что движеніе и жизнь пошли мимо насъ, и что мы отстали и превращаемся въ книжниковъ и фарисеевъ. Конечно, отсталостьнашабыла дѣло поправимое, но, чтобы поправить ее, надо было сначала признать существованіе новой жизни, надо было понять, что новые студенты непохожи на бывшихъ обожателей Телицына; надо памъ было выйти изъ нашей гордой замкнутости и пойти вслѣдъ за другими. Но всѣмъ извѣстна заносчивость молодости и гордость ученой касты. Большая часть моихъ товарищей были увѣрены въ абсолютной непогрѣшииости своего умственнагоналравленія, и большая часть изъ нихъ по образумыслей уже принадлежалакъученойкастѣ, хотя объемъихъ свѣдѣній былъ еще очень ограниченъ. Этимъ молодымъ ученымъ, ушедшимъ уже въ книги отъ грѣховнаго міра, казалась страннойсамаямысль учиться чему-нибудь у своихъ младшихъ товарищей; да и приходила ли имъ въ голову мысль,, что эти товарищи обогнали ихъ? Если новые студенты могли быть названы людьми дѣла, то мы, старые студенты, съ гордымъ самодовольствіемъ называли себя людьми мысли, хотя конечно мы не имѣли никакихъ правъ на это названіе. Новые студенты могли считать Добролюбова своимъ учителемъ, но мы относились къ Добролюбову и къ «Современнику» вообще съвысокомѣріемъ, свойственнымъ нашей кастѣ. Мы ихъ и не читали, и гордились этимъ, говоря, что и читать не стоитъ. Но съ каждымъ годомъ ряды ученой партіи рѣдѣли, отчастипотому, что ученые кончали курсъ и поступалина службу въ разные департаменты, гдѣ они очень быстро затушевывались подъ общій тонъ чиновничества, отчасти и потому, что нѣкоторые ученые перебѣгали на сторону новыхъ студентовъ и дѣлались сами антагонистами университетскойучености. Такимъ образомъ университетъсближался съ жизнью лучшей части общества, и уже теперь сблизился настолько^ что недоброжелательный взглядъ студента на Добролюбова кажется читателюнеправдоподобнымъизобрѣтеніемъ. Надо также обратить вниманіе на то, что филологическій факультета бываетъобыкновенносамымъ недвижимымъи мрачнымъ притовомъ учености. Онъ въ этомъ отношеніи можетъ перещеголять даже математическій. Математикъ (если только онъ не обладаетъ совершенно исключительной умственной организаціей и замѣчательнымъ талантомъ въ своей спеціальности) не можетъ удовлетвориться одной математической сферой наукъ; ему необходимочитать для отдыха, и потому онъ обыкновенно знакомъсъ текущейжурналистикойи съ удовольствіемъ встрѣчаетъ въ журналахъ популярныя и легкія статьи по разнымъ общественнымъ, экономическимъи литературнымъ вопросамъ. Но филологъ, для котораго исторія можетъ быть и отдыхомъ, и серьезной работой, филологъ, у котораго голова набита эстетикойи литературными теоріями, филологъ можетъ дѣлыми годами жить въ своемъ ученомъ мірѣ; а когда ему случится выглянуть изъ него, онъ обругаетъ только всѣ идеи, противорѣчащія его привычнымъ умозрѣніямъ, и опять уйдетъ въ свою раковину. Мы дѣйствительно видимъ, что исторіей постоянно пользуются, какъ арсеналомъ, изъ ко-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4