9 НАША УНИВЕРСИТЕТСКАЯ НАУКА. 10 рая одинаково дорога имъ всѣмъ, какъ общая кормилица и вѣчная дойная корова. Прислушайтесь, читатель, къ этому плачу и скрежету зубовъ, прислушайтесьи подумайте: вѣдь было же время, когдавсѣ эти мужинаукии брани были сами юными геометрами;было время, когда они съ мѣломъ въ рукахъ стоялиу школьной доски, краснѣли отъ стыда и досадыи сознавали съ мучительною ясностью, что память ихъ напрягается до истощенія силъ и что въ это самое время непробуждеппаяи неразвитая способность мышленія не можетъ ни на одну минуту поддержатьи выручить ихъвъ борьбѣ съ неожиданнымипрепятствіями. Теперь они это забыли; теперь на ихъ улицѣ праздникъ; теперь они заставляют краснѣть другихъ геометровъ и, работая въ обществѣ и въ литературѣ, словомъ и перомъ отстаиваютъсвоеобразныя достоинства, отъ которыхъ имъ самимъ во время оно приходилось жутко-солоно.. Усиліяихъувѣнчпваются успѣхомъ: наша учащаяся молодежь, воспользовавшись плодами ученія, распадаетсяна двѣ рѣзко обозначенныя категоріи: направо идутъ овцы., неспоеобныя краснѣть; налѣво козлища, весьма способныя краснѣть, шалить и лѣниться. Первыя спокойно и радостно тупѣютъ, вторыя злятся и кусаготъ ногти. Изъ первыхъ выходить примѣрные чиновники, изъ вторыхъ—широкія натуры и иногда даровитые дѣятели. Разстояніе между тѣми и другими увеличивается съ каждымъ годомъ; различіе между обѣими категоріямъ постоянно становится глубже; несмотря на то, бываютъ иногда и такіе случаи, что геометръ, зачисленныйвъ овцы и постоянно считавшей себя овцой, вдругъ открываетъ въ себѣ козлиныя свойстваи наклонностии, сдѣлавъ такое открытіе, немедленно перебѣгаетъ къ своимъ естественным,союзникамъ. Случается и наоборотъ, тѣмъ болѣе, что овцой быть выгодно и пріятно. ІТ. Я принадлежалъ въ гимназіи къ разряду овецъ;яне злился и не умничалъ, уроки зубрилъ твердо, на экзаменахъ отвѣчалъ краснорѣчиво и почтительно, и въ награду за всѣ эти несомнѣнныя достоинствабылъ признанъ«преуспѣвающимъ». Хотя я до сихъ поръ не сообщилъ фактическихъподробностейо степенимоего развптія, но я осмѣливаюсь думать, что изъ всего того, что я наговорилъ, проницательный читатель уже составплъсебѣ приблизительноеи притомъдовольно вѣрное понятіе о томъ, что я смыслилъ при поступленіи моемъ въ университетъ; скажу я ему еще, что любимымъ занятіемъ моимъбыло раскрашиваніе картинокъвъиллюстрованныхъ изданіяхъ, а любимымъ чтеніемъ—романы Купера и особенно очаровательнаго Дюма. Пробовалъя читалъ «Исторію Англіи» Маколея, но чтеніе и подвигалосьтуго, и казалось мнѣ подвигемъ,требующимъсильнагонапряженія естественныхъ силъ. На критическія статьижурналовъ я смотрѣлъ, какъ на кодексъ гіероглифическихънадписей,прилагавшійся къ книжкѣ исключительно по заведеннойпривычкѣ, для вида и для счеталистовъ: я былъ твердо убѣжденъ, что этихъ статей никто понимать не можетъ и что природѣ человѣка совершенно несвойственно находить въ чтеніи ихъ малѣйшее удовольствіе. Я долженъ признаться, что въ отношеніи къ нѣкоторымъ журналамъя даже до сего дня не исцѣлился отъ этого спасительнаго заблужденія. Внрочемъ, это въ скобкахъ. Началъ я также, будучи ученикомъ седьмого класса, читать «Холодный Домъ», одинъ изъ великолѣпнѣйшихъ романовъДиккенса, и не дочиталъ. Длинно такъ, и многолицъ, и ничего не сообразишь, и приключеній никакихънѣтъ, и шутитъ такъ, что ничего не поймешь; такъ на томъ и оставилъ, порѣшивъ, что «.Ьез ігоіз шоиадиеіаігез» не въ прнмѣръ занимательнѣе. Ну, а русскіе писатели—Пушкинъ, Лермонтовъ, Гоголь, Кольцовъ? Читатель, мнѣ стыдно за моихъдомашнихъ воспитателей,стыднои за себя—зачѣмъ я ихъ слушалъ... Русскихъ писателейя зналъ только по именамъ. «Евгеній Онѣгинъ и «Герой нашего времени» считалисьпроизведеніями безнравственными, а Гоголь—писателемъсальнымъ и въ порядочномъ обществѣ совершеннонеумѣстнымъ. Тургеневъ допускался, но, конечно, я понималъ его такъ же хорошо, какъ понималъ геометрію, Маколея и Диккенса. «.Записки Охотника» ласкали какъ-то мой слухъ, но остановиться и задуматься надъвпечатлѣніемъ было для меня немыслимо. Словомъ, я шелъ путемъсамаго благовоспптаннагоюноши... Амеждутѣмъ, что-то манило меня въ университетъ, въ словахъ «студентъ, профессоръ, аудиторія, лекція» заключаласьдляменякакая-тонеобъяснимаяпрелесть; что-то свободное, молодое и умное чуялось мнѣ въ студенческойжизни; мнѣ хотѣлось не кутежей, не шалостей, а какихъ-то неиспытанныхъ ощущеній, какой-то дѣятельности, какихъ-то стремленій, которымъ я не могъ дать тогда ни имени, ниопредѣленія, но накоторыянепремѣнно разсчитывалъ наткнутьсявъ стѣнахъ университета. Даже внѣшніе атрибуты студенчестваказались мнѣпривлекательными; синій воротникъ, безвредная шпага, двуглавые орлы на пуговицахъ—все это нравилось мнѣ, какъ « вещественные знаки невещественныхъотношепій>. Въ то время, когдая, окончивши выпускнойэкзаменъ, обновлялъ студенческіи сюртукъ, нѣкоторые изъ моихъ молодыхъ родственниковъ облекались въ самыя очаровательный офицерскія формы; на каскахъ ихъ развѣвались султаны, саблигремѣли, шпоры звенѣли, эполеты блестѣли, солдаты предъ ними вытягивались, а я все-таки не завидовалъ, и мои скромныя регаліи не те-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4