247 СОЧВЕЕНІЯ Д. Н. ПИСАРЕВА. 248 лягушкой квакать, и въ грудь себя колотить, и слезами обливаться, и конструкціи необыкновенныя употреблять, и главное—трещать, трещать и трещать такъ, чтобъ у читателя въ ушахъ зазвенѣло. читатель и ротъ разинетъ; бѣдность и безсиліе мысли, взятой съ барскаго плеча, проскользаутъ незамѣченными, и счастливый паразита получитъ болыпія деньги и пріобрѣтетъ репутацію блестящаго писателя и полезнаго двигателя отечественнаго прогресса. П. Литературныхъпаразитовъчрезвычайно много, во изъ темной и жалкой толпы умственнаго пролетаріата выдвигаются только тѣ изъ нпхъ, которые умѣютъ усвоить себѣ гибкую и разнообразную форму выражения. Эти блестящіе паразиты дѣйствительно доводятъ форму до невѣроятнаго совершенства. Они выдѣлываютъ на своемъ языкѣ такія же изумительныя рулады, какія Контскій выдѣлываетъ на скрипкѣ или Рубинштейнъ на фортепьяно. Когда эта виртуозность пріобрѣтена навыкомъ и практикой, тогда, разумѣется, слѣдуетъ ею пользоваться; это каииталъ, съ котораго надо брать проценты. И вотъ гдѣ всякому простодушному читателю приходится только глазами хлопать и диву даваться! Приходится присутствовать при сотвореніи міра въ малыхъ размѣрахъ: все творится изъ ничего; пустота прикидывается полнотой, и такъ натурально прикидывается, что остается только плечами пожимать: художникъ, артистъ, профессоръ бѣлои магіи, Боско и даже Михайла Васильевичъ! Разумѣется, публика ахаетъ и восхищается, да и нельзя не восхищаться, когда чудеса воочію совершаются! Когда паразита начинаетъ брать проценты съ своего капитала, тогда онъ просто и рѣшительно творитъ для того, чтобы къ чему-нибудь прикладывать свою техническую ловкость. Онъ вовсе не имѣетъ потребности высказывать обществу какія-нибудь идеи; у него нѣтъ такого чувства, которое настоятельно искало бы себѣ выхода и проявленія; онъ вовсе не желаетъ сознательно подѣйствовать на развитіе обществавъ томъ или въ другомъ нанравленіи; онъ не мыслитель, не общественныйдѣятель и не поэта въ высшемъи забытомъ теперь значеніи этого слова: онъстатейныхъ, романныхъили стиховныхъ дѣлъ мастеръ, и какъ разсудительный мастеровой^ онъ не захочетъ, чтобы его умѣнье пропадало даромъ. Зачѣмъ сидѣть сложа руки, когда выучился ремеслу? Отчего не отправиться па ловлю рублей и лавровыхъ вѣнковъ, когда есть добрые люди, разсыиающіе въприличномъ изобиліи тойдругое? Разсужденіе безукоризненно вѣрно, и это разсужденіе ведетъ прямымъ путемъ къ полному торжеству и безграничному господству чистаго искусства. Одни люди пишутъ, потому что во всемъ ихъ существѣ кипитъ страстная работа мысли и чувства; ясно, что мысль и чувство ихъ, служащія причиной творческаго процесса, возбужденывпечатлѣніями, независимыми отъ этого процесса. Другіе люди пишутъ для того, чтобы действовать на общество; цѣль дѣятельности независима отъ процесса, какъ это мы видимъ у Бѣлинскаго, Добролюбова и автора «Что дѣлать?». Третьи пишутъ вслѣдствіе того, что выучились писать и могутъ писать безъ малѣйшаго труда, такъ, какъ соловей поетъ и роза благо- • ухаетъ; у нихъ творчество безпричинно и безцѣльно; то есть, если хотите, причина и цѣль есть, но онѣ не могутъ имѣть вліянія на направленіе творческаго процесса; положимъ, что стиходѣлателю хочется пришить къ своемутеплому пальто бобровый воротникъ; вотъпобудительная причина, заставляющая его обмакнуть перо въ чернильницу; между тѣмъ онъ по всей вѣроятности станетъ нисать не о бобровыхъ воротникахъ, а о превратностяхъ судьбы, постигшихъ трехъ древнихъ мудрецовъ, или о несчастіяхъ бѣдвой дѣвочки, умершей весной подъ звуки отцовской скрипки, или вообще о чемъ-нибудь высокомъ и прекрасномъ, не имѣющемъ ничего общаго съ обворожительной выставкой сосѣдняго мѣховщпка. Цѣль также есть, стиходѣлатель желаетъ продать свое стихотвореніе въ журналъ, да взять подороже, да прихватить, коли дадутъ, хорошій задатокъ; несмотря на то. Сенека, Луканъ и Люцій разсуждаютъ весьма горячо о безсмертіи души, а совсѣмъ не о томъ, гдѣ больше дадутъ, въ <Современникѣ> или въ «Отечественныхъ Заиискахъ»; и умирающая Маня также интересуется въ свои послѣднія минуты весенней зеленью, вмѣсто того, чтобысмущатьсебя щекотливымъ вопросомъ: отпустятъли,молъ,изъ «Русскаго Слова> рублей иятьдесятъ виередъ? Ясно, стало-быть, что причина и цѣль не проникаютъ въ святилище творчества; святилище остается неоскверненнымъ, и люди, тоскующіе о бобровомъ воротникѣ и мечтающіе о плѣнительномъ задаткѣ, могутъ быть признаны достойными жрецами чистаго искусства. Вопросъ, конечно, нисколько не измѣнится, если вмѣсто боброваго воротника я поставлю стремленіе къ литературной славѣ, а вмѣсто задатка въ 50 рублей— рукоплесканія на публичномъ чтеніи. Жрецъ чистаго искусства въ томъ или въ другомъ случаѣ останется вѣренъ своему призванію, и въ томъ или въдругомъ случаѣ останется великолѣпнѣпшимъ экземпляромъ породы паразитовъ. Если читателю не совсѣмъ ясно, почему наши лирическіе поэты, представляющіе полное отсутствіе мысли, могутъ быть включены въ разрядъ паразитовъ, похищающихъ чужую мысль, то я немедленно разрѣшу это недоумѣніе. Лирическіе поэты наши питаютъ своеубожествотѣми мельчайшими крупицами мысли и чувств которыя составляютъ всеобщее достояніе всѣхъ людей.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4