29 НАША УНИВЕРСИТЕТСКАЯ НАУКА. 30 результаты, къ которымъ они пришли, а методы ихъмышленіяиизслѣдованія; и зтосравиеніе продолжается на 140 страницахъ; и это надо было переводитьмнѣ,—человѣку, читавшемуМаколея съ трудомъи Диккенса безъ особеннаго удовольствія. На моемъ младенческомълицѣ было ясно видно, насколько я способенъ судить о Гегелѣ и Гумбольдтѣ, и Телицынъ могъ это замѣтить, но Телицынъ натакіе пустякине обращалъвпиманія и съ наслажденіемъ готовился зарѣзать юную жертву на алтарѣ своего идола. Когда я начадъ читать брошюру Штейнталя, то у меня на первыхъ пяти строкахъ закружилась голова, и я понялъ, что читатели, къ которымъ обращается авторъ, должны знатьочень многое, а что я этого многаго совсѣмъ не знаю. Тогдая рѣшился не читать, а прямо переводить, хотя бы связь между отдѣльными періодами и сшыслъ цѣлаго остались для меня совершенно непонятными. И я это выполнилъ. Зная отлично нѣмецкій языкъ и владѣя хорошо русскимъязыкомъ^ я передавалъвѣрно и отчетливоодинъперіодъ задругимъ,—и, независимоотъ моей воли, являлся какой-то общій смыслъ, точно такъже, какъ въ чтеніи Чичиковскаго Петрушкиизъ отдѣльныхъ буквъвсегдасоставлялоськакое-нибудь слово; которое иногда и чортъ знаетъ что значило. Но переводилъ я долго, и потомъ самъпереписывалъ свою работу. Встрѣчаясь со мноювъ университетѣ, Телицынъ не разъ говорилъ мнѣ шутя, чтоШтейнтальне такъ долго писалъсвою брошюру, какъ я ее перевожу. По моему, тутъ нѣтъ ничегоудивительнаго. Штейнталь, вѣроятно, понималъ, что онъ пишетъ, а я совсѣмъ напротивъ. Мѣсяца четыреушло на мою работу; наконец^придя наэкзаменъТелицына, я вручилъ ему двѣ толстыя тетради, заключавши въ себѣ переписанный набѣло переводъ ужасной брошюры. Должно быть, въ то время демонъ умственнагоэпикуреизма, о которомъ я уиомянулъ выше, былъ совершенноподавленъ добродѣтельными стремленіями, возбужденными во мнѣ вліяніемъ Телицына. Переводить книгу, которуюне понимаешь, это, конечно, самаянепріятная и самая кретинизирующаяработа, какую можно себѣ представить; и между тѣмъ я довелъ эту работу до конца. Очевидно, демонъ былъ низринутъ и иосрамленъ, но Телицыну этого было мало. Онъ тутъ же, на экзаменѣ, попросилъ меня на выдержку прочесть двѣ-три страницы изъ моего перевода. Оказалось, что переводъ хорошъ. Телицыну пришло въ голову помѣстить мой трудъ въ нашъ студенческій «Сборникъ». Такое желаніе польстило моемусамолюбію. Но тотчасъпредставилосьвозраженіе: объемъпереводаслишкомъ великъ; а вслѣдъ за возраженіемъ явилось въ умѣ Телицына средство помирить противорѣчія: сдѣлайте, говоритъ, изъ вашего перевода извлеченіе. Отъ этого предложенія меня въ жаръ бродило. Этого только недоставало. Перевелъ—ничего не понялъ, а теперь извлекай изъ того, чего не понимаешь. Что же я извлеку? А положеніе безвыходное. Сказать: «не хочу»—неловко, да и весь разговоръ совсѣмъ не въ такомъ топѣ былъ веденъ. Признаться въ томъ, что переводилъмашинально, признатьсяпублично, пристудентахъ! вѣдь это значить—дуракомъ себяназвать. Иѣтъ, что будетъ, то будетъ! Всѣ эти размышленія промелькнули въ моей головѣ чрезвычайно быстро, и я сказалъ Телицыну, что извлеченіе будетъ сдѣлано. Я занялся этимъ трудомъ на каникулахъ и окончилъ его успѣшно, хотя и на этотъ резъ нельзя было сказать, чтобыионималъмысли Штейнталя. Пріемы мои при этой работѣ были довольно оригинальны. Я ояредѣлилъ себѣ извѣстныймасштабъ,именно, чтобытристраницыперевода превращались въ одву страницу извлеченія; соображаясь съ этимъмасштабомъ, я сжималъ и сокращалъ языкъ моего перевода, такъ что извлеченіе мое оказалось просто миніатюрпой фотографіей съ большой картины. Я ухитрился даже въ этомъ случаѣ работать машинально, да иначе и не могъ работать надъ такимъ сюжетомъ человѣкъ, не имѣющій никакого понятія ни о Гегелѣ, ни о Гумбольдтѣ, ни о философіи, ни о языкознаніи, ни объ умственной жизни Германіи, и рѣшительно ни объ одномъ изъ тѣхъ предметовъ, о которыхъ совершенно свободно разсуждалъ Штейнталь. Какъ вы думаете, читатель, во что превратилъбы меня Телицынъ, еслибыя лѣтъ пять поработалъ подъ его руководетвомъ? Вѣдь такая операція надъШтейптадемъстоитъ цѣлаго года машинальной канцелярской работы; вѣдь тутъ человѣкъ не развивается, а напротивъ привыкаетъ обращаться съчужими мыслями, какъ съ закупореннымитюками, которые онъперетаскиваетъсъмѣста на мѣсто и разставляетъвъ симметрическомъпорядкѣ, не заботясь о томъ, чтовъ нихъналожено.Являетсяискусствостроитьфразы, привычкавставлятьвъ этифразынаучныетермины, способностьзапоминатьипередаватьнепонятныя идеи,—является попугайствои обезьянство; ковсемуэтомуприсоединяетсягордое самодовольство, что вотъ, молъ, я сколько книжныхъ понятій усвоилъ, вотъ сколько научныхъ статей произвелъ, вотъкакуюпользу великую принесъ. Когда явилось такое самодовольство, тогдачеловѣка слѣдуетъ признать совершеннопогибшимъ; тогда критическая способность утрачена, а вмѣсто способностимыслить пріобрѣтена способность нанизывать слова и предложенія, соединять ихъ въ періоды и изъ періодовъ составлять статьи, диссертаціи или книги. Работая иодъ руководетвомъ Телицына, я большими шагами направлялся къ такому блаженному состоянію. X. Телицынъ имѣлъ полную возможность вглядѣться въ меня и изъ разговоровъ со мною
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4