■19 НАША УНИВЕРСИТЕТСКАЯ НАУЕА, 50 или иожетъ быть еще болѣе, нуждается онъ въ силѣ воображенія и чувства. Этипослѣднія свойства часто вводятъ историка въ ошибки, и историческая картина оказывается невѣрной; но если бы не было этихъ свойствъ, тогда картины не было бы вовсе, тогда не существовало бы исторіи. Историкъ, подобный Сварожичу, не ошибается никогда, потому что никогда не бываетъ историкомъ. Его критика взвѣшиваетъ каждый фактъ отдѣльно, отбрасываетъ все, что неправдоподобно, подмѣчаетъ каждое внутреннее противорѣчіе и пользуется ииъ съ замѣчательнымъ остроуиіемъ. Потомъ, когда весь механизмъ прошедшей жизни развинченъ, когда всѣ колеса, винты и гайки пересмотрѣпы и вычищены, тогда вся эта груда очищенныхъ частей оставляется въ видѣ груды, в работникъ принимается за разборку другой машины. То, что дѣлается въ области исторіи, повторяется также въ области филологіи; языкъ такъ же развинчивается на звуки и части рѣчи, а жизнь и духъ языка, его особенности и красоты, въ которыхъ выразились свойства народа, остаются нетронутыми и непонятными. Такимъ образомъ, посвящая себя историко-филологической дѣятельпости, сильный критическій умъ добровольно обрекаетъ себя на ту черную работу, которая называется въ ученомъ мірѣ заготовленіемъ матеріаловъ. Черная работа полезна, но если мы возьмемъ въ расчетъ, что чернорабочій филологъ могъ бы быть первокласснымъ химикомъ или анатомомъ, то мы невольно пожалѣемъ объ его участи и замѣтимъ про себя, что большое дарованіе тратится на малыя дѣла. Машинисту не слѣдуетъ быть землекопомъ, талантливому журналисту не слѣдуетъ быть приходскимъ учителемъ, и точно такъ же Сварожичу не слѣдовало быть заготовителемъ матеріаловъ, когда онъ самъ могъ бы быть замѣчательнымъ дѣятелемъ въ такой наукѣ, которая требуетъ только силы и трезвости критическаго взгляда. Я увѣренъ, что самъ Сварожичъ, какъ человѣкъ умный, понималъ неестественность своего положенія, но по всей вѣроятности онъ началъ понимать ее ужъ тогда, когда дорога была выбрана, когда первые и самые трудные шаги были пройдены и когда, слѣдовательно, поворотить назадъ и пойти по другой дорогѣ было уже неудобно и тяжело. Онъ конечно никогда не говорилъ о томъ, что ему не нравится предметъ его занятій, онъ постоянно работалъ настолько, насколько это было необходимо для поддержанія составленной ренутаціи, даже увлекался иногда критическимъ ироцессомъ мысли, онъ ради приличія показывалъ сочувствіе къ судьбѣ и къ поэзіи славянскаго племени, —но всякій мало-мальски внимательный наблюдатель могъ легко замѣтить, что Сварожичъ глубоко равнодушенъ къ своей наукѣ и даже невольно относится къней съ легкимъ оттѣнкоиъ скептическаго презрѣнія. Понятно, что такія отношенія человѣка къ предмету его постоянныхъ занятій должны быть мучительны; понятно также, что человѣкъ старается избавиться отъ этого мучительнаго ощущенія и достигаетъ своей цѣли; но умственное спокойствіе покупается цѣпой нравственнаго достоинства. Сначала человѣкъ говоритъ себѣ: «я приношу мало пользы на этомъ поприщѣ; я здѣсь ие на своемъ мѣстѣ>, —и ему тяжело отъ этого сознанія, но потомъ онъ привыкаетъ къ своему ложному положенію и начинаетъ говорить себѣ: «а что за бѣда? Вѣдь люди глупы; имъ кажется, что я приношу много пользы. Меня уважаютъ. Чѣмъ лее я не на своемъ мѣстѣ? Вонъ я сколько жалованья получаю! » Такая исторія происходитъ со всѣми ретивыми молодыми чиновниками, которые начинаютъ замѣчать, что ретивость ихъ должла укоротить поводья, и которые между тѣмъ не имѣютъ духу покинуть благословенный Палестины. Такая исторія произошла нѣкогда съ Сварожичемъ. Какъ умный человѣкъ, онъ очень радикально излѣчился отъ всякихъ тяжелыхъ созпаній, ибезъ малѣишей любви къ своему дѣлу продолжалъ профессорствовать, работать въ академіи и засѣдать во всевозможныхъученыхъобществахъ.Умственный трудъ, исканіе истины сдѣлались для него службой, средствомъ получать большое жалованье, дорогой къ чинамъ и знакамъ отличія. И дѣйствительно, служба его шла блистательно. Имя его было извѣстно даже заграничнымъ славянскимъ ученымъ, считавшимъ его въ невинности души ревностнымъ аиостоломъ славянской науки въединственной самостоятельной славянской державѣ. Странное дѣло! Начиная писать эту главу о Сварожичѣ, я хотѣлъ отнестись къ нему почти съ сочувствіемъ, по чѣмъ пристальнѣе я всматриваюсь въ эту замѣчательную личность, тѣмъ ниже падаетъ она въ моихъ глазахъ, и я начинаю чувствовать противъ нея такое негодованіе, какого не могли возбудить во мнѣ пи Креозотовъ, ни Телицынъ, ни даже Ироніанскій. Тутъ нѣтъ впрочемъ, ничего необъяснимаго. 1 Креозотовъ, и Телицынъ, и Ироніанскій смѣшные лиллипуты въ сравненіи съ Сварожичемъ. Глядя на нихъ, мы только смѣемся, пожимаемъ плечами и жалѣемъ о той молодежи, которая, по милости этихъ господъ, принуждена ежедневно терять по нѣсколько драгоцѣнныхъ часовъ. По, разематривая умственную деморализацію Сварожича, мы страдаемъ за него самого, страдаемъ за достоинство человѣка, потому что здѣсь мы видимъ паденіе замѣчательнаго ума, оставшаяся замѣчательнымъ даже въ своемъ униженіи. Паденіе Сварожича состояло въ томъ, что онъ былъ рабомъ занимаемаго имъ мѣста, въ родѣ того, какъ итальянскій министръУрбанъРатаццибылъ въ 1862 году рабпмъ своего министерскаго портфеля. Если бы, для сохраненія мѣста, Сварожичу пришлось сжать въ комокъ свое человѣческое
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4