287 сочиненія д. и. Писарева. 288 резонъ; во-первыхъ —не стоить благодарности: вѣдь лобъ-то все-таки разбитъ; а во-вторыхъ — опять-таки онъ глупъ, такъ на какого же чорта годится его непорочность сердца? Такъ какъ я случайно напалъ на басню Крылова, то мимоходомъ любопытно будетъ заиѣтить, какъ простой здравый смыслъ сходится иногда въ своихъ сужденіяхъ съ оѣми выводами, которые даютъ основательное научное изслѣдованіе и широкое философское мышленіе. Три басни Крылова, о медвѣдѣ, о музыкантахъ, которые «пемпожечко дерутъ, зато ужъ въ ротъ хмельного не берутъ», и о судьѣ, который попадетъ въ рай за глупость, —три эти басни, говорю я, написаны на ту мысль, что сила ума важнѣе^ чѣмъ безукоризненная нравственность. Видно, что эта мысль была особенно мила Крылову, который, разумѣется, могъ замѣчать вѣрность этой мысли только въ явленіяхъ частной жизни. И эту же самую мысль Бокль возводить въ міровой историческій законъ. Русскій баснописецъ, образовавшійся на мѣдныя деньги и навѣрное считавшій Карамзина величайшимъ историкоыъ XIX вѣка. говорить по своему то же самое, что высказалъ передовой мыслитель Англіи, вооруженный наукой. 8то я замѣчаю не для того, чтобы похвастаться русской смѣтливостью, а для того, чтобы показать, до какой степени результаты разумной и положительной науки соотвѣтствуютъ естественнымъ требованіямъ неиспорченпаго и незасореннаго человѣческаго ума. \ Кромѣ того эта неожиданная встрѣча Бокля съ Крыловымъ можетъ служить примѣромъ того согласія, которое можетъ и должно существовать, во-первыхъ —между частной жизнью и исторіей, а вслѣдствіе этого, во-вторыхъ —между историкомъ и критикомъ. Если добродушный дѣдушка Крыловъ могъ сойтись съ Боклемъ, то критикамъ, живущимъ во второй половинѣ XIX вѣка и обнаруживающимъ притязанія на смѣлость мысли и на широкое развитіе ума, такимъ критикамъ, говорю я, и подавно слѣдуетъ держаться съ непоколебимой послѣдовательностью за тѣ пріемы и идеи, которые въ наше время сближаютъ историческое изученіе съ естествознаніемъ. Наконецъ, если Бокль слишкомъ уменъ н головоломенъ для нашихъ критиковъ, пусть оии держатся за дѣдушку Крылова, пусть проводятъ въ своихъ изслѣдованіяхъ о нравственныхъ достоинствахъ человѣка простую мысль, выраженную такими незатѣйливыми словами: «услужливый дуракъ опаснѣе врага». Если бы только одна эта мысль, понятная пятилѣтнему ребенку, была проведена вънашейкритикѣ сънадлежащей послѣдователъностью, то во всѣхъ нашихъ воззрѣніяхъ на нраветвенныя достоинства произошелъ бы радикальный нереворотъ, и престарѣлая эстетика давнымъ-давно отправилась бы туда же, куда отправились алхимія и метафизика. П. Наша частная жизнь запружена до нельзя красивыми чувствами и высокими достоинствами, которыми всякій порядочный человѣкъ старается запастись для своего домашняго обихода и которымъ всякій свидѣтельствуетъ свое вниманіе, хотя никто не можетъ сказать, чтобы они когданибудь кому бы то ни было доставили малѣйшее удовольствіе. Было время, когда лучшими атрибутами физической красоты считались въ женщинѣ интересная блѣдность лица и непостижимая тонкость таліи; барышни пили уксусъ и перетягивались такъ, что у нихъ трещали ребра и спиралось дыханіе; много здоровья было уничтожено по милости этой эстетики, и по всей вѣроятности эти своеобразныя понятія о красотѣ еще не вполнѣ уничтожились и теперь, потому что Льюисъ возстаетъ противъ корсетовъ въсвоей физіологіи, а Чернышевскій заставляетъ Вѣру Павловну упомянуть о томъ, что она, сдѣлавшись умной женщиной, перестала шнуроваться. Такимъ образомъ физическая эстетика очень часто идетъ въ разрѣзъ съ требованіями здраваго смысла, съ предписаніями элементарной гигіены и даже съ инстинктивнымъ стремленіемъ человѣка къ удобству и комфорту. «II іачі зоийтіг ропг ёіге Ъеііе», говорила въ былое время молодая дѣвушка, и всѣ находили, что она говорить святую истину, потому что красота должна существовать сама по себѣ ради красоты, совершенно независимо отъ условій, необходимыхъ для здоровья, для удобства и наслажденія жизнью. Критики, не оевободившіеся отъ вліянія эстетики, сходятся съ обожателями интересной блѣдности и тонкихъ талій вмѣсто того, чтобы сходиться съ естествоиспытателями и мыслящими историками. Надо сознаться, что даже лучшіе изъ нашихъ критиковъ, Бѣлинскій и Добролюбовъ, не могли оторваться окончательно отъ эстетическихъ традицій. Осуждать ихъ за это было бы нелѣпо, потому что надо же помнить, какъ много они сдѣлали для уясненія всѣхъ нашихъ понятій, и надо же понимать, что не могутъ два человѣка отработать за насъ всю нашу работу мысли. Но, не осуждая ихъ, надо видѣть ихъ ошибки и прокладывать новые пути въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ старыя тропинки уклоняются въ глушь и въ болото. Относительно анализа «свѣтлыхъ явленій» насъ не удовлетворяетъ эстетика ни своимъ красивымъ негодованіемъ, ни своимъ искусственно подогрѣтымъ восторгомъ. Ея бѣлила и румяна тутъ остаются ни при чемъ. Натуралистъ, говоря о человѣкѣ, назоветъ свѣтлымъ явленіемъ нормально развитый организмъ; историкъ дастъ это названіе умной личности, понимающей свои выгоды, знающей требованія своего времени и вслѣдствіе этого работающей всѣми силами для развитія общаго благосостоянія; критикъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4