33 НАША УНИВЕРСИТЕТСКАЯ НАУКА. 34 дани уваженія тому трудолюбію, той умственной энергш,тому глубоко мысліюи остроумію, которыя, несомнѣнно, обнаруживаются въ|этихъутомительныхъ и кропотливыхъ изысканіяхъ. Но если мы, оставляя въ сторонѣ ученыхъ нѣмцевъ, устремимъ наши взоры на нашихъ отечественныхъ языкознателей, то тутъ никакой дани намъ выдавать не придется, потому что соотечественники наши—народъ смѣтливый и находятъ, что загребать жаръ своими руками горячо, а чужими даже пріятно. У насъ до сихъ поръ было сдѣлано только одно открытіе въ области филологіи, именно открытіе Востокова о юсахъ, и съ этимъ открытіемъ наши ученые няньчаются уже очень давно, потому что для нихъ, конечно, это невиданная диковинка. Всѣ же остальные наши ученые (а ихъ таки не мало) совершенно усвоили себѣ ту великую истину, что прочесть нѣмедкое изслѣдованіе, даже очень толстое, гораздо легче, чѣмъ учиться санскритскому и всякимъ другимъ, болѣе или менѣе непріятнымъ языкамъ. Съ этой истиной соображаются всѣ ихъ ученые подвиги. Нѣмецъ на каждой страницѣ своего труда приводитъ сопоставленія формъ и словъ^ взятыхъ изъразныхъродственныхъ языковъ, ирусскій дѣлаетъ то же самое. Но нѣмецъ самъ разыскалъ эти формы и слова, а русскій отважно переписалъ работу нѣмца и даже не провѣрилъ ея, потому что не можетъ этого сдѣлать. Если русскій къ заимствованнымъ рядамъ формъ и словъ присоединилъ соотвѣтствующія русскія слова и формы, тогда имя его упоминается съ уваженіемъ, и студентамъ говорятъ на лекціяхъ: «даровитый ученый такой-то въ своемъ замѣчательномъ сочиненіи такомъ-то примѣнилъ блестящимъ образомъ къ нашей отечественной наукѣ методъ Якова Гримма», или какого-нибудь другого туза филологіи. Конечно, между нашими языкознателями есть и умные люди, понимающіе въглубинѣ души, что ихъ экскурсіи въ нѣмецкія книги можно называть наукой только изъ вѣжливости; эти господа смотрятъ па свои работы безъ особенной нѣжности, но, какъ умные люди, они понимаютъ, что экскурсіи питаютъ и грѣютъ ихъ, и потому они не видятъ никакой надобности ратовать словомъи перомъпротивъ обычаевъ, укоренившихся въ ученомъ мірѣ. Что же касается до большинства нашихъ филологовъ, то они такъ сжились съ существующими условіями ученой дѣятельности,что находятъ ихъсовершенно нормальными. Къ этой многочисленной категоріи дѣятелей принадлежалъ и Телицыпъ; занимаясь древней русской литературой и не имѣя никакихъ лингвистическихъ свѣдѣній, онъ находилъ совершенно возможнымъ читать намъ лекціи по философіи языка иприводить множество примѣровъ исближеній изъсанскритскаго, зендскаго и другихъ, столь же извѣстныхъ ему языковъ. Мало того. Онъ даже находилъ совершенно естественнымъ и похвальнымъ вести по слѣдамъ своимъ юнаго ревСоч. Д. И. Писарева, т. III. нителя науки и служить ему руководителемъ въ такой отрасли зпаніи, въ которой онъ, Телицынъ, былъ самъ несвѣдущимъ ученикомъ. Онъ совѣтывалъ мнѣ читать сочиненія Вильгельма Гумбольдта, Гримма, Бонна, Нотта, Шдейхера, — но о дѣйствительномъ изученіи языковъ не было и рѣчи. По мнѣнію Телидына, было совершенно достаточно усвоить себѣ идеи нѣмецкихъ филологовъ, а доходить до самостоятельнаго изслѣдованія или до критическаго отношенія къ благодѣтельнымънѣмцамъ —значило мечтать о недоступной и совершенно излишней роскоши. Совѣтъ Телидына былъ такимъ образомъ діаметрально противоположенъ совѣту Креозотова. Телидынъ совѣтовалъ питаться высшими идеями, а Креозотовъ рекомендовалъ глотать сырые факты. Какъ ни различны эти два совѣта, въ нихъ есть однако существенное сходство: оба они разсчитываютъ исключительно на память; слѣдуя тому или другому совѣту, учащійся долженъ навсегда отказаться отъ развитія критическаго смысла, потому что общая идея, построенная на неизвѣстныхъ вамъ фактахъ, представляется вамъ въ свою очередь голымъ фактомъ, который надо запомнить, но надъ которымъ размышлять невозможно. Кто знаетъ сравниваемые языки, для того сравнительная филологія является осмысленіемъи приведеніемъвъ систему извѣстныхъ фактовъ; а кто ихъ не знаетъ, тотъ принимаетъ идеи науки на вѣру и закрѣпляетъ ихъ у себя въ памяти, какъ могъ бы закрѣпить какую-нибудь хронологическую таблиду. Когда происходвлъ у меня этотъ разговоръ съ Телицынымъ, тогда я конечно не одѣнилъ прелести его совѣта и принялъ его съ той добродушной радостью, съ которой принималъ до тѣхъ поръ всѣ профессорскіе совѣты, думая всякій разъ, что философскій камень найденъ, и что, наконецъ, жизнь моя окончательно посвящена великой научной дѣятельности. XI. Осенью 1857 года, возвратившись съ каникулъ, я отдалъ Телицыну составленное извлеченіе изъброшюры Штейнталя. Телицынъ вполнѣ удовлетворился имъ и только спросилъ у меня, вполнѣ ли я усвоилъ себѣ различіе между методомъ Гегеля и методомъ Гумбольдта? Я отвѣтилъ ему, что Гегель, вотъ видите ли, все напираетъ на чистое мышленіе, а Гумбольдтъ основываетъ свои выводы на наблюденіи и изученіи фактовъ. Если бы Телицынъ сколько-нибудь вошелъ въ подробности, то я бы тотчасъ ноложилъ оружіе; но руководитель мой, кажется, самъ былъ поверхностно знакомъ съ мыслями Штейнталя, и потому отвѣтъ мой показался ему достаточно убѣдительнымъ. Вы спросите, читатель, отчего же я самъ не требовалъ у Телицына объясненія темныхъ мѣстъ? Да, хорошо требовать объясненія 2
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4