227 СОЧИНЕНІЯ Д. И. ПИСАРЕВА. 228 венпостью тотчасъ тиснулъ по этому поводу статью въ своейгазетѣ. Кроиѣ того, предложеніе Робеспьера очень понравилось аристократамъ и реакціонераиъ правой стороны; эти господа особенно сильно боялись и ненавидѣли людей умѣренныхъ партій; они думали, что умѣренныя партіи могутъ основать прочный порядокъ, который навсегда положить конецъ господству привилегій, а на крайнихъ якобинцевъ аристократы смотрѣли, какъ на невозможныхъ люден, которые пошумятъ, покричать, подурачатся и потомъ будутъ оставлены народомъ, что ихъ съ полпымъ удобствомъ можно будетъ въ урочное время перевѣшать и переколесовать по всѣмъ .правиламъ старой уголовной техники. Руководствуясьэтими привлекательными соображениями, правая сторона всегда готова была поддерживать чистыхъ демократовъ противъ либераловъ, всегда радовалась каждой ссорѣ между тѣми и другими и горячо сочувствовала каждой побѣдѣ первыхъ падъ послѣдними. Это настроеніе усилилось еще тѣмъ обстоятельствомъ, что у абсолютистовъ и аристократовъ были личные враги междулибералами, а между крайними якобинцами у нихъ не было и не могло быть враговъ, потому что эти два класса людей слишкомъ далеко отстояли другь отъ друга по своему общественному положенію. Всѣ эти причины привели къ тому результату, что Дюпоръ^ Ламетъ и Барнавъ оказались почти единственными противниками Робеспьера. Предложеніе его было принято огромнымъ болыпинствомъ голосовъ. Его защищали даже нѣкоторыя знаменитости собранія; видно было, что всѣ утомлены напряженной дѣятельностью, всѣ тяготятся своими натянутыми отношеніями къ народу и всѣ, кромѣ немногихъ неугомонныхъ честолюбцевъ, хотятъ отдохнуть и сложить на другія плечи отвѣтственпость за дальнѣйшія событія. Такимъ образомъ за четыре мѣсяца до закрытія своихъ засѣдапій учредительное собраніе признало себя устарѣдымъ и рѣшилось передать новымъ людямъ судьбы Франціи, конституціп и всѣхъ революціонныхъ пріобрѣтеній, оторванныхъ народомъ отъ королевской власти и отъ аристократическихъ привилегій. Но послѣднія недѣли учредительнаго собранія были ознаменованы еще двумя чрезвычайно важными событіями; первымъ изъ пихъ было неудавшееся бѣгство короля, вторымъ—кровопролитное столкновепіе народа съ національной гварціей. XXII. Между Франціей и всей монархической Европой не могло быть искренняго и прочнаго мира съ той самой минуты, какъ парижскій народъ взялъ штурмомъ Бастилію и передалъ верховную власть въ руки своихъ представителей. Не могло быть мира по многимъ причинамъ. Вопервыхъ, всѣ европейскіе государи и всѣ европейскія аристократіи чувствовали свою солидарность съ Людовикомъ ХУІ, съ французскимъ дворянствомъ; во-вторыхъ, роволюція съ своей стороны вовсе не заботилась о томъ, чтобы успокоить и смягчить своихъ взволнованныхъ враговъ; она вовсе не хотѣла замыкаться въ предѣлы своего отечества, еяораторы, при каждомъ удобномъ и неудобномъ случаѣ, говорили о міровой задачѣ революции, объ ея космополитическомъ значеніи, объ освобож.деніи всѣхъ народовъ, объ естественпомъбратствѣ всѣхъ людей и о разныхъ другихъ вещахъ, которыя всякій благоразумный человѣкъ могъ бы теперь назвать нелѣпостями, потому что со времени французской революціи прошло слишкомъ семьдесятъ лѣтъ, а между тѣмъ всѣ эти либеральныя шалости такъ и остались ораторскими фіоритурами, и притомъ фіоритурами не только для Европы, но и для самой Франціи. Но тогда въ эти либеральные шалости крѣпко вѣрили сами шалуны. Революціонеры угрожали, консерваторы хмурились; ясно было, что рано или поздно дойдетъ до драки, и что перевѣсъ будетъ на той сторонѣ, которая лучше выберетъ время для того, чтобы нанести первый ударъ. Это воинственное расположеніе, господствовавшее естественнымъ образомъ въ обоихъ политическихъ лагеряхъ Европы, усиливалось въ аристократическомъ лагерѣ криками и жалобами французскихъ эмигрантовъ, передавшихъ всѣмъ европейскимъ дворамъ такія подробности о революціи, отъ которыхъ волосы становились дыбомъ; сообщаяэти подробности, французскіе эмигранты обнаруживали щедрость, достойную ихъ высокаго званія; они, не запинаясь ни па одномъ словѣ, пересыпали чистую правду поэтическими украшеніями и чистѣйшей ложью. И имъ вѣрили, во-первыхъ—потому, что пріятно и полезно было вѣрить; а во-вторыхъ—потому, что неистощимые импровизаторы были несчастными мучениками, пострадавшими за правду, испытавшими на себѣ тяжесть людской неблагодарности и, слѣдовательпо, достойными всякаго сочувствія, уваженія и, разумѣется, довѣрія. Благодаря своимъ изобрѣтательнымъ мученикамъ, далеко превосходившимъ Павла Ивановича Чичикова въ любви къ добру и къ истинѣ, Франція превратилась въ страну легендъ, въ родину миѳическихъ чудовищъ, способныхъ въ одну минуту разнести свое заразительное безобразіе по всѣмъ городамъ и селамъ Европы и солиднаго земного шара. Надо было прежде всего посадить Францію въ карантинъ, оцѣцить ее санитарнымъ кордономъ, отрѣзать ей всякое сообщеніе съ незараженной частью человѣчества. Потомъ надо было употребить въ дѣло увѣщанія, потомъ пустить въ ходъ угрозы и, наконецъ, обуздать неукротимое безуміе мѣрами кротости. Все это въ порядкѣ вещей, и все это безъ сомнѣнія превосходно, по любопытно было быспро-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4