27 сочинбнія д. и. писарева. 28 норучно отдавалипхъ къ красильщику и прини- гоговѣніе. Дѣйствительнаянаука, илодъ внимамали ихъ отъ него обратно. При этомъ краски-ТБльнато наблюденія и трезвой мысли, по самой часто оказывались непрочнымиилиразъѣдающаго свойства, такъ что матеріи въ скоромъ времени линяли или расползались. Это стремлепіе обольщаться и надѣяться проявилось и въ университетѣ, гдѣ мы немедленно определили, что Креозотовъ и Кавыляевъ будутъ считаться представителямиотживающаго порядка вещей, а Телицыпъ—кроткимъангедомъпрогрессаи вдохповевнымъ провозвѣстникомъ лучшаго будущаго. Если читатель приметъ въ соображеніе, что этидва годаюноіпескихъ мечтаній матушкиРоссіи соотвѣтствовали именно такой же порѣ въ моей личной жизни, то онъ пойметъ, что образъ Телицынадолженъ былъ произвестина менячарующееи одуряющее впечатлѣпіе. Я увлекалсявъ одно время и чувствомъ массы, и своей личной потребностьюнайти себѣ учителя, за которымъ я могъ бы слѣдовать съ вѣрой и любовью. Мысли о занятіяхъ псторіей замерливо мнѣ, благодаря совѣтамъ Креозотова. Въ этихъмысляхъ никогда не было ничего серьезнаго, и я думалъ приняться за исторію только потому, что иеторія—самая яркая наука нашегофакультета; онапервая бросается въ глаза, и я схватился за нее, какъ ребенокъ хватается за пламясвѣчи. Теперьже, когда я всѣмъ сердцемъвозлюбилъ Телицына, теперь, когда онъгальванизировалъменяи товарищей моихълукавымихвостиками своихъ лекцій, теперьвъ душѣ моейзародилось неудержимоежеланіе посвятить себя—чему? зачѣмъ?—ну, все равно, чему бы то ни было, а только посвятить себя. Наука, истина, свѣтъ, дгьятелтость, прогресса,развитге—эти слова такъ и кувыркалисьу меня въ головѣ, и это кувырканіе казалось мнѣ ужасно плодотворнымъ, хотя изъ него ничего не выходило, да и выдти ничего не могло. <Хочу служить наукѣ, хочу быть полезнымъ; возьмите мою жизнь и сдѣлайте изъ нея что-нибудь полезное для пауки!»—Восторга было много, но смысла мало. Слово наука осталось для меня любезнымъ звукомъ, какъ остаетсяонадля многихъ людей, утѣшающихся всю свою жизнь тѣмъ пріятнымъ заблужденіемъ, что они ее, науку, двигаютъ впередъ. Не понимая того, что такое «.наука», и даже не спрашивая себя отомъ, па какое употребленіе и какой сортъ ея годится для человѣка, я, конечно, не могъ понимать и того, что полезно и что безполезно для науки. Стало быть, фраза моя измѣнплась такъ: «возьмите мою жизнь и истратьтеее на что хотите». А изъэтого слѣдуетъ заключепіе, чтовозбуждать въ мололыхъ люігяхъ безпредметныйвосторгъ и йсдѣпдять ихъ блескомъ добродѣтельныхъ словъ вовсе не похвально1 потомучто молодыелюди отъ этого гдѵпѣютъТгтокваинеимѣрѣ на время, а потомъ. когда пройдетъихъ глупость, они начинаютъ смѣяться надътѣмъ. что возбуждало, и надъ_ тѣмъ. ктовозбѵжлалъвъ нихънеосмысленноеблаприродѣ своей враждебна всякимъ восторгамъ, какъ бы ни были они добродѣтельны. Если бы химикъ пли физіологъ съвосторгомъпринимался за свои опыты, то зрѣлище вышло бы чувствительное, по опытъ не прпвелъ бы къ искомому результату, или, по крайнеймѣрѣ, результата былъ бы неправильно понятъ илипревратноистолкованъ. Что же касается до тѣхъ ученыхъ, которые нишутъ о Несторѣ и Кириллѣ Туровскомъ, то имъ, конечно, восторги вредить не могутъ, потому что они опытовъ не производятъ и еще потому, что для ихъ соотечественниковъ и длявсѣхъпрочихълюдей рѣшительно все равно, къ какимъ бы результатамъони ни пришли и до какихъ бы умозрѣній они пи дописались. IX. Послѣдняя лекція Телицына передъ святками 1856 года была ознаменована слѣдующимъ событіемъ. Нашъ обожаемый профессоръ сказалъ, что для пользы науки и для назиданія студентовъ намъ слѣдуетъ перевести нѣсколько ученыхъ изслѣдованій и разсужденій. Тутъ онъ пазвалъ, между прочими, статью Якова Гримма; «ПеЬег йепІлеЬез&оШ(<0 богѣ любви»), —другую статью того же автора: «ПеЪег іаз ѴегЬгеппепсіег Тоііеп»(«0 сожженіи мертвыхъ»),— статьюШафарика о числительныхъименахъ,— брошюру Штейнталя: «Біе ВргасЬтБзепзсЬай ^ѴЖеІт уоп ЫшпЬоШ'з ппй(Ііе Не^еІзсЬе Рііііозоріііе («Языкознаніе Вильгельма Гумбольдта и философія Гегеля»), Случилось такъ, что я сидѣлъ во время этойлекціи на срединѣ скамейки; товарищи мои, сидѣвшіе по обоимъ концамъ, тотчасъ послѣ окончапія лекціи встали, подошли къ каѳедрѣ и взяли себѣ тѣ работы, который были полегче, а на моюдолю осталась только одна зловѣщая брошюра Штейнталя. Дѣлать было нечего; Телицынъ смотрѣлъ мнѣ прямо въ глаза и еще говорилъ съ разсчитаннымъковарствомъ, что эту брошюру перевестиособеннонеобходимоймысленноперекрестилсяипротянулъ кънейруку. Рубиконъ былъ перейденъ, и Телицынъ овладѣлъ мною. Въ брошюрѣ Штейнталя оказалось14 0 страницъ,и содержаніе ея роскошно выполнило тѣ грозныя обѣщанія, которыя давало заглавіе. О философіи Гегеля распространяться нечего. Всякій читатель- знаетъ по наслышкѣ, что это штука хитрая, и что понимать ее мудрено и кромѣ того безполезно. Что же касаетсядо Гумбольдта, то объ немъсами пѣмцы, и притомъ его поклонники, говорятъ, что онъ неясенъ, но что эта неясность нроисходитъ отъ новизны и оригинальностиегоидей. Теперь вообразитесебѣ, что Штейнталь, который о высокихъ матеріяхъ ипшетъ такъ же удобопонятно, какъ и всѣ прочіе нѣмды, начинаетъсравнивать Гегеля съГумбольдтомъ, и притомънефакты, добытые ими, не
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4