155 СОЧИНЕНІЯ Д. И. ПИСАРЕВА. 156 ииъ личныиъ мнѣніеиъ, не имѣющииъ за себя никакого авторитета. Несмотря на это расположеніе читателя, которое я съ своей стороны вполнѣ понимаюи одобряю, я отважусь въ этомъ случаѣ не согласиться ни съ Зибелемъ, ни съ ІДлоссеромъ. Мнѣ кажется, что оба они придаютъ слишкоиъ много значенія бумажныиъ декретаиъ національнаго собранія. То настроеніе умовъ, которое побуждало общество требовать объявленія о правахъ и которое заставило это общество съ восторгомъ принять нроизведеніе Лафайета и національнаго собранія, можетъ, конечно, быть названо разрушительнымъ. Но самое изданіе объявленія ничего не прибавило и не могло прибавить къ возбужден™ умовъ. Оно не сказало рѣшительно ничегоно ваго тѣмъ французамъ, которые въ Нарижѣ штурмовалиБастилію, а въ провинціяхъ разрушали феодальные замки и средневѣковыя учрежденія. Было бы странно думать, что печатная фраза, какая бы она ни была задорная, можетъ развратить невинные умы тѣхъ людей, которые привыкли слушать на улицахъ такихъ ораторовъ, какъ Дантонъ и ЕамильДемуленъ, и которые кромѣ того привыкли исполнять немедленното, о чеиъ разсуждали съ ними эти господа. Политическая теорія, проведенная въ объявленіи о правахъ, была давно уже приложена къ дѣлу, и національное собраніе въ этомъ случаѣ, какъ въ отмѣнѣ феодальныхъ учрежденін, изложило только на бумагѣ то, что каждый уличный мальчишка въ Парижѣ знаіъ изъ практической жизни. Объявленіе о правахъ было слѣдствіемъ и симптомомъ народнаго пастроенія; пока продолжалось это народное настроеніе, сначала во всей массѣ наееленія, а потомъ въ энергическомъ меньшинствѣ, до тѣхъ поръ принципылафайетовской деклараціи воплощались въ ежедневныхъявленіяхъ жизни; когда горячій пароксизмъ прошелъ, тогда декларація со всѣми ядовитыми сѣменами, которыя усматриваютъвъ ней Зибель и Шлоссеръ, оказалась такимъ же старымъ лоскутомъ бумаги, какъ большая часть изъ 2500 закоповъ, изданныхъучредительнымъсобраніемъ, и какъ множество французскихъ конституцій, возникавшихъ и погибавшихъ одна за другой. Декларація правъ была издана въ 1789 году, а спустя пятнадцатьлѣтъ благополучно царствовалъ уже императоръ Наполеонъ I, который всякія деклараціи называлъ идеологіей и который дѣйствительно имѣлъ полное основаніе презирать идеологію, потому что она не мѣшала французамъ жертвовать за его фантазіи состояніемъ и жизнью. Гдѣ же послѣ этого разрушительное дѣйствіе этой деклараціи? Наконецъ, стоитъ только сличить декларацію правъ съ любымъ номеромъ газетъ, читавшихся въ то время въ ІІарижѣ, чтобы убѣдиться въ томъ, что декларація, даже какъ кусокъ печатной бумаги, но содержанію и по формѣ выраженія, гораздо скромнѣе и невиннѣе тѣхъ произведеній, которыя составляли ежедневную умственную пищуфранцузскойпублики. Но каждый разсудительный человѣкъ понимаетъ, что и газеты того времени только удовлетворяли существовавшииъ потребностямъ, а не создавали ихъ своимъ появлепіемъ. Бриссо, Карра, Горса, Лустало, Демуленъ, Фреронъ, Мара были очень яркими значками своей эпохи, но не они создали эпоху, а, напротивъ того, эпоха произвела на свѣтъ ихъ литературноеи политическое направленіе. Въ общемъ результатѣ можно сказать, что объявленіе о правахъ человѣка было такой же вывѣской революціи^ какъ и знаменитая трехцвѣтная кокарда, которой Франція обязана тому же генералу Лафайету. Французы, по складу своего ума и по особепностямъ своего національнаго характера, чрезвытайно любятъ всякіе «вещественные знаки», и потому они ухватились обѣими руками и за декларацію, и за Кокарду, и придали тому и другому какое-то ми стическое значеніе; старые наполеоновскіе солдаты, какъ извѣстно, плакали и ругались, когда ииъ приходилось снимать съ киверовъ трехцвѣтную кокарду и прикрѣплять бѣлую; они продолжали дорожить вывѣской, когда идея давно уже улетучилась. Я думаю, мпѣ нѣтъ надобности увѣрять читателя въ томъ, что ни пестрота кокарды, ни изящные періоды деклараціи не имѣли никакого вліянія на развитіе революціи. Агитаторы могли порой ссылаться на тотъ или другой параграфъ деклараціи, но если бы декларація вовсе не существовала, тогда эти агитаторы стали бы только подробно развивать въ своихъ рѣчахъ или статьяхъ тѣ принципы, на которые они при существованіи деклараціи могли просто указывать. Да и наконецъ надо помнить, что эти принципы были уже тогда общимъ умственнымъдостояніемъ массъ. Декларація повторила еще разъ то, что уже было всѣмъ извѣстно и затвержено наизусть. Нарвдъ желалъ только, чтобы собраніе произнесло ту мысль, которая правится ему, народу, точно такъ же, какъ опъ желалъпотомъ, чтобы собраніе принимало участіе въ той или другой патріотической процессіи. Ѳто пристрастіе къ знаменателышмъштучкамъ составляетъ очень любопытную черту французскаго національнаго характера, и историкъ, безъ сомпѣнія, долженъ ее отмѣтить и принять въ соображеніе. Но это пристрастіе дѣйствуетъ, разумѣется, только на декоративную сторону событій, а не на общее ихъ направленіе, которое всегда зависитъ отъ общихъ и великихъ причинъ. Окончивъ обсужденіе деклараціи, національное собраніе стало разсматриватьосповныя положенія будущей конституціи. На очередистояли слѣдующіе вопросы: будетъ ли законодательная власть принадлежать одной палатѣ или
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4