263 СОЧННЕНІЯ Д. П. ПИСАРЕВА. 2б€ тошно на свѣтѣ жить. Дѣло доходитъ до того, что юмористъ напіъ обращается съ воззваніеыъ сначала къ жестокой поиѣщицѣ, Катеринѣ Афанасьеввѣ, а потомъ къ нашей планетѣ. Не вѣрите, такъ читайте; «Катерина Афанасьевна! если бы вы могли иодозрѣвать, что дѣлается въ этомъ оврагѣ, покуда вы безмятежно почиваете съ налѣпленными на носу и на щекахъ пластырями, вы съ ужасомъ вскочили бы съ постели, вы выбѣжали бы безъ кофты на улицу и огласили бы ее неслыханными, раздирающими душу воплями». «Земля-мать! Если бы ты знала, какое страшное дѣло совершается въ этомъ оврагѣ, ты застонала бы, ты всколыхалась бы всѣми твоими морями, ты заговорила бы всѣми твоими рѣками, ты закипѣла бы всѣми твоими ручьями, ты зашумѣла бы всѣми твоими лѣсами, тызадрожала бы всѣми твоими горами!» («Невинные разсказы», стр. 168 —169). Ахъ, мои батюшки! страсти какія! Не жирно ли будетъ, если земля-мать станетъ производить всѣ предписанныя ей эволюціи по поводу каждаго страшнаго дѣла, совершающагося въ оврагѣ. Вѣдь ее, я думаю, трудно удивить; видала она на своемъ вѣку всякіе виды; не осталось на ней ни одного квадратнаго аршина, на которомъ ея возлюбленный сынъ не совершилъ бы надъ собой или надъ другими какой-нибудь невообразимой гадости; такъ ужъ гдѣ ей, старухѣ, возмущаться такимъ дѣломъ, которое даже въ слабомъ человѣкѣ, въ гуманномъ русскомъ прогрессистѣ, въ самомъ Щедринѣ не можетъ возбудить ни одной искры неподдѣльнаго чувства. Вѣдь не выражается же въ самомъ дѣлѣ истинное чувство въ этомъ завываніи, въ которомъ такъ мало смысла и такъ много риторства. Вѣдь это все поддѣлка съ начала до конца; вѣдь это плаксивая гримаса, это слезы, извлеченныя изъ глазъ посредствомъ нюханія хрѣна; это какая-то плохоустроенная мистификація, которая была бы возмутительна, если бы она не была такъ плоско смѣшна. «И кого ты своими благоглупостями благоудивить хочешь?» въ раздумьи новторяетъ читатель и потомъ усмѣхается, пожимая плечами, но на этотъ разъ усмѣхается конечно не шуткамъ сатирика, а тому печально-комическому положенію, въ которое попалъ самъ сатирикъ. Но допустимъ ■ невозможное предположеніе: положимъ, что Щедринъ былъ потрясенъ дѣйствительно сильнымъ приливомъ чувства въ ту минуту, когда онъ создавалъ свое воззваніе къ землѣ и къ Катеринѣ Афанасьевнѣ; тогда тѣмъ хуже для него; въ такомъ случаѣ онъ несетъ заслуженное наказаніе за хроническую невинность своего безплоднаго смѣха; это значитъ, что человѣкъ можетъ превратить себя въ вертлявую куклу; это зпачитъ, что вея нервная система человѣка можетъ быть безвозвратно исковеркана ностояннымъ и одностороннимъ употребленіемъ умствепныхъ способностей на мелкое и пустое увеселеніе публики; когда приходится выразить. истипное чувство, тогда истасканные нервы отказываются служить, и подъ перомъ писателя не оказывается ни одного образа, ни одного выраженія, соотвѣтствующаго этой непривычной потребности. Iвыходитъ вслѣдствіе этого такая неестественная кислятина, что читатель не знаетъ, что ему дѣлать: жалѣть ли бѣднаго художника, продавшаго свой душевный жаръ въ мелочную лавочку, смѣяться ли надъ его тщетными усиліями, или просто отвернуться и плюнуть отъ негодованія. Но это еще не все. Желая во весь духъ ударить кулакомъ по лирическимъ струнамъ, Щедринъ не только риторствуетъ, но даже совершаетъ надъ самимъ собой нѣчто въ родѣ литературнаго самоубійства;онъ умышленно искажаетъ въ своемъ воззваніи къ Катеринѣ Афанасьевнѣ тотъ характеръ, который онъ самъ очертилъ довольно тщательно на предыдущихъ страницахъ. Если бы Катерина Афанасьевна зимой выбѣжала изъ дому «безъ кофты», не боясь простуды, и стала бы оглашать улицы города «неслыханными воплями», не боясь скандала и всѣхъ его непріятныхъ послѣдствій, тогда это значило бы, чтоона—женщина взбалмошная, вспыльчивая, но при всемъ томъ способная почувствовать себя виноватой, способная подъ вліяніемъ сильнаго потрясенія придти въ себя и отбросить въ сторону систему своего хозяйственнаго терроризма . Между тѣмъ нредыдущія страницы говорятъ намъ совсѣмъ другое; изъ нихъ мы видимъ, что Катерина Афанасьевна совершаетъ свои жестокости очень хладнокровно и съ значительной примѣсью рабовладѣльческаго остроумія; мы видимъ, что строй нравственныхъ понятій, вытекающихъ изъ крѣпостного нрава, ограждаетъ ее самымъ надежнымъ и непроницаемымъ оплотомъ противъ всякихъ ненослѣдовательныхъ припадковъсостраданіяи человѣколюбія.Мы узнаемъ кромѣ того, что Катерина Афанасьевна —стрѣлянная ворона: ей уже не въ первый разъ приходится переживать, что люди по ея милости рѣшаются на самоубійство; сестра одного изъ мальчиковъ утопилась вслѣдствіе жестокаго обращенія, а стоицизмъ помѣщицы не поколебался; помѣщица увѣрила себя и другихъ, что «поганка-Ольгушка» утопилась «для того, чтобы скрыть свой стыдъ-», то есть беременность. Нотомъ, когда тѣло не было найдено и когда исправникъ укрѣпилъ естественный стоицизмъ помѣщицы своей дѣловой опытностью, тогда Катерина Афанасьевна смѣло стала отрицать самый фактъ самоубійства и подала объявленіе побѣгѣ «дѣвки Ольги Никандровой», которая не только бѣжала сама, но, усугубляя свою вину воровствомъ, «унесла съ собой данное ей помѣщикомъ пестрядинное платье, въ которое и была въ тотъ день одѣта». Возьмите въ расчетъ, что-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4