47 СОЧИНЕНІЯД. рили даже, что это блажь и лѣнь, и я этому вѣрилъ, хотя заподозрить меня въ лѣности было мудрено^ и во всякомъ случаѣ несправедливо. Но студенты и профессоры филологическаго факультета были уже такъ устроены отъ природы, что на поползновеніе уклониться отъ ученой дѣятельности они смотрѣли, какъ на ренегатство, какъ на умственное и нравственное паденіе. Это не помѣшало почти всѣмъ моимъ товарищамъ поступить на службу въ разные департаменты, но они до сихъ поръ утѣшаютъ себя мыслью, что они будутъ держать экзаменъ на магистра и потомъ двигать науку впередъ. Вліяніе профессоровъ и студентовъ, вліяніе спертой университетской и особенно факультетской атмосферы постоянно толкало меня обратно къ чешской азбукѣ и къ «Русской Правдѣ»; и я опять боролся, и опять изнемогалъ, и опять приходилъ въ отчаяніе, зачѣмъ я не влюбленъ въ русскія древности и въ славянское корнесловіе. Передъ глазами моими былъ поучительный образчикъ того ученаго аскетизма, къ которому я еамъ стремился такъ упорно и такъ напрасно: товарищъ мой М., занимавшійся славянами, не хотѣлъ знать ничего такого, что не касалось бы славянскаго міра. Въ этомъ нежеланіи была какая-то холодная и постоянная энергія; для него дѣйствительно существовадъ особенный славянскій міръ, и все, что выходило изъ нредѣловъ этого міра, составляло для моего товарища тьму кромѣшную и игнорировалось имъ съ самодовольствомъ и гордостью заклятаго спеціалиста. По внушенію гимназическаго учителя русской словесности, онъ началъ заниматься славянами еще въ гимназіи, втянулся въ изученіе мельчайпшхъ фактовъ и потомъ продолжалъ тѣ же занятія въ университетѣ,обращая на остальныя науки столько вниманія, сколько было совершенно необходимо для того, чтобы кое-какъ выдерживать переходные экзамены. Объ общемъ образованіи его судить было невозможно, потому что онъ никогда не говорилъ ни о чемъ не-славянскомъ; когда при немъ студенты вели между собой общій научный разговоръ или философскій споръ (что составляетъ неизбѣжную принадлежность студенческаго быта), тогда М. молчалъили приводилъ частный примѣръ изъ славянской исторіи или миѳологіи, изъ славянскаго языка или права, если споръ допускалъ подобныя вставки. Онъ вообще былъ холоденъ и сухъ; провести съ нимъ полчаса съ глазу на глазъ было тяжело и утомительно, хотя онъ всегда встрѣчалъ товарища радушно. Чтобы объяснить самому себѣ и другимъ исключительность своихъ занятій, онъ любилъ драпироваться въмантію всеславянскаго натріотизма; на тетрадяхъ его красовался эниграфъ: «Зіатаз зиш еі піЫІ зіатісі а те аііепит еззе риіо» (Я—славянинъ, и ничто славянское не считаю для себя чужимъ), —жалкая и смѣшная народія напрекрасныя слова: «Ношо зиш. еі діЬі! Ьишапі...» И. П И С А Р Е в А. 48 (Я—человѣкъ, и ничто человѣческое и т д.). Онъ съ иаѳосомъ говорилъ о величіи славянскаго имени, но этотъ иаѳосъ никого не увлекалъ, потому что самый неопытный слушатель славянствующаго витіи могъ чувствовать и дѣйствительно чувствовалъ, что восторгъ этотъ подогрѣтъ и что воодушевленіе это искусственно. Я не понималъ славянскихъ чувствъ моего товарища, да и всѣ наши филологи вмѣстѣ со мною сомнѣвались въ ихъ искренности и даже отрицали ихъ существованіе, —а между тѣмъ мы всѣ глубоко уважали М., какъ чрезвычайно дѣльнаго спеціалиста. Въ каждомъ изъ насъ было гораздо больше жизни, чѣмъ въ нашемъ славянинѣ; каждый изъ насъ былъ умнѣе и даровитѣе его, а между тѣмъ мы не задумывались ставить его выше насъ всѣхъ, потому что онъ былъ отрѣшеннымъ отъ грѣховнаго міра спеціалистомъ. И я напрягалъ всѣ свои силы, чтобы дойти до того умственнаго кастратства, въ которомъ блаженствовалъ мой замечательный товарищъ. ХГ. Умственный страданія мои увеличивались каждый разъ, когда я видѣлся и разговаривалъ съ профессороиъ Сварожичемъ, занимавшимъ въ нашемъ университетѣ каѳедру славянскихъ нарѣчій. Его слова были каплями уксуса,, падавшими на мои свѣжія раны; между тѣмъ слова эти вовсе не были порицательнаго свойства, да и все обращеніе Сварожича со мною было чрезвычайно деликатно, ласково и даже задушевно. Сварожичу было около пятидесяти лѣтъ; онъ былъ академикомъ, членомъ многихъ обществъ и пользовался очень громкой извѣстностью въ ученомъ мірѣ. Не подлежитъ сомнѣнію то обстоятельство, что онъ былъ умнѣе всѣхъ профессоровъ нашего факультета. Но умъ этотъ, острый и проницательный, сухой и трезвый, былъ преимущественно разлагающаго свойства; онъ ыогъ нреслѣдовать ошибочную гипотезу въ ея послѣднія убѣжища, онъ могъ разбивать красивую мечту безъ всякаго состраданія къ ея красотѣ. онъ разрушалъ всякую теорію, ноказывалъ несостоятельность всякаго рискованнаго предположенія, —и затѣмъ, окончивъ дѣло истреблепія, воздерживался отъ всякой попытки собственнаго творчества. Я увѣренъ, что если бы Сварожичъ былъ химикомъ или анатомомъ, то имя его было бы гораздо извѣстнѣе и услуги, оказанныя имъ знанію, были бытогда дѣйствительно значительны и плодотворны. Но жизнь и умственная деятельность народа не могутъ быть вызваны изъ прошедшаго одной критической силой ума. Чтобы понимать человѣка, надо умѣть поставить себя въ его положеніе, надо перечувствовать его горе и радость. Мсторикъ нуждается, правда, въ трезвой критикѣ, чтобы очистить факты отъ выдумокъ и случайныхъ искаженій, но настолько же,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4