39 СОЧИБЕНІЯ Д. И. ПИСАРЕВА. 40 къ такимъ результатамъ послѣ шестнадцатимѣсячнаго труда —это похоже на побѣду Пирра надъ римлянами. «Еще двѣ такія побѣды, —говорилъ Пирръ, —и мнѣ придется бѣжать изъ Италіи>. Еще полтора такіе подвига, могь я сказать, и мнѣ придется выходить изъ университета, потому что до окончанія курса мнѣ оставалось два года, т. е. столько времени, что я, подъ руководствоыъ Телицына, могь довести до конца еще одну біографію, и потомъ остановиться на половинѣ третьей работы, столь же полезной для моего развитія и для будущей научной дѣятельности. Ыадъ этимъ стоило задуматься, и я дѣйствительно задумался. Мнѣ пришло, наконецъ, въ голову, что я, по милости Телицына, работалъ самымъ безалабернымъ образомъ и потратилъ пропасть лишняго труда и времени. Кто жъ такъ дѣлаетъ? думалъ я. Сначала перевести, потомъ сдѣлать извлеченіе, потомъ къ извлечен!» прилѣпить новую статью, потомъ въ эту новую статью вшивать вставки. Что же это за руководитель? Да много ли онъ самъ-то смыслитъ? Да полно, умный ли онъ человѣкъ? Наконецъ, добросовѣстно ли онъ распоряжался моими силами? И на всѣ эти сокрушительные вопросы слѣдовали быстро и неотразимо сокрушительные отвѣты: нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ! Образъ Телицына сводился съ пьедестала, и на головѣ его вмѣсто сіяющаго ореола появлялся какой-то смиренный колпакъ; и его мечтательный взоръ, и его разсѣянность въ разговорѣ, и его красивыя слова въ заключеніе лекцій—все это освѣщалось иначе и пріобрѣтало другой смыслъ, очень простой и вовсе не торясественный. У него просто умъ за разумъ заходитъ, думалъ я; онъ весь ушелъ въ свои книги и говорить умѣетъ только о томъ, что вычиталъ вчера или сегодня утромъ; дальше книгъ онъ видѣть не можетъ, и самый простой вопросъ изъ практической жизни застаетъ его врасплохъ и оказывается для него неразрѣшимымъ. Нѣтъ, рѣшилъ я, такой человѣкъ не можетъ служить другому руководителемъ въ занятіяхъ. Несмотря на это правильное умозаключеніе, я сдѣлалъ однако еще попытку въ томъ направленіи, на которое указывалъ мнѣ Телицынъ. Я началъ читать сочиненія Вильгельма Гумбольдта и думалъ собственными силами продолжать потомъ занятія по философіи языка, обращаясь по временамъ къ Телицыну за невинными библіографическими справками. Мнѣ ужъ черезчуръ тяжело было сознаться передъ самимъ собою, что почти полтора года ухлопано даромъ, и потому хотѣлось какъ-нибудь привязать новыя постоянныя занятія къ работѣ по ПІтейнталю и Гайму. Конечно, изъ этого не могло выдти ничего путнаго. Философскимъ идеямъ Гумбольдта не на что было упереться въ моемъ мозгу, и чтеніе не оставляло во мнѣ прочнаго слѣда, а только пріучало меня кънѣмецкому философскому изложенію. И за то спасибо, но время все-таки тратилось безъ особенной пользы. Между тѣмъ Телицынъ, какъ молодой ученый, подающій блестящія надежды, уѣхалъ на казенный счетъ за границу. Это обстоятельство довершило и упрочило мое освобожденіе изъ-подъ его вліянія. Надо сознаться, что это вліяніе было для меня въ родѣ крѣпостной зависимости. Мой трудъ считался за ничто, и Телицынъ расходовалъ его самымъ нерасчетливымъ образомъ, давая совѣты наобумъ и не обращая вниманія на мои собственныя умственныя потребности. Правда, что я и самъ не сознавалъ этихъ потребностей, но дѣло руководителя въ томъ и состоитъ, чтобы дать своему питомцу такое чтеніе, которое пробудило бы его самосознаніе и привело бы въ ясность его умственныя требованія. Толпа студентовъ провожалаТелицынана пароходъ; но когда онъ уѣхалъ, тогда критическій взглядъ на его личность и дѣятельность сталъ быстро вырабатываться въ головахъ его обожателей. Этому критическому взгляду содѣйствовали во многихъ отношеніяхъ письма Телицына изъ-за границы, печатавшіяся въ одномъ московскомъ журналѣ. Япомню, какъ, прочтя вмѣстѣ съ бднимъ изъ моихъ товарищей одно изъ этихъ писемъ, я вынесъ изъ продолжптельнаго чтенія только ту мысль, что студенты одного нѣмецкаго университета носятъ очень широкіе панталоны. Товарищъ мой, которому я сообщилъ этотъ результата, нашелъ, что это дѣйствительно самое рельефное впечатлѣпіе, остающееся отъ чтенія письма. XIII. Долго поклонялся я Телицыну, и дорого стоило мнѣ это «люблепіе твари паче бога»; но когда кумиръ мой оказался чурбаномі, тогда уже всякое идолослуженіе сдѣлалось для меня отвратительнымъ и, слѣдовательно, на всегда невозможнымъ. Съ осени 1858 года я объявилъ себя независимымъ, и отношенія мои къ университету и къ профессорамъ, къ лекціямъ и совѣтамъ сдѣлались чисто отрицательными. Начинался третій годъ моего студенчества; цѣлая половина курса лежала уже позади меня—и помянуть ее было нечѣмъ. Слова, стремленія, бѣготня по коридорамъ университета, безплодное чтеніе, не оставлявшее по себѣ ни удовольствія, ни пользы, машинальная работа перомъ, не удовлетворявшая потребностямъ ума и не дававшая даже денегъ, школьническое приготовленіе къ экзаменамъ и школьническое отвѣчаніе на экзаменахъ, скука на лекціяхъ, скука дома —вотъ и все, что пережито мною въ эти два года, вотъ и все, чѣмъ наградилъ меня волшебный міръ университета за мою страстную и неосмысленную любовь къ недостижимымъ и невѣдомымъ сокровишамъ мысли. Горько было не то, что пропали даромъ два года: я молодъ и дѣятеленъ; наверстать потерянное
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4