45 НАША УНИВЕРСИТЕТСКАЯ НАУКА. 46 больше года. Товарищи мои иногда бранили меня за мою нелѣпость, иногда смѣялись надъ моими постоянными тревогами, но мнѣ было не до смѣха, и я самъ готовъ былъ бранить себя самымъ горьквмъ и обиднымъ образомъ. Каждый разговоръ съ товарищами приводилъ меня въ уныніе или усиливалъ мою тревогу. Отчего, думалъ я, они всѣ знаютъ, что имъ дѣлать? Одинъ изучаетъ памятники народной ноэзіи, да еще началъ съ кельтскихъ пѣсенъ, и языку кельтскому выучился; другой занимается славянами и совершенно доволенъ своими занятіями; третій читаетъ серьезныя сочиненія по древней исторіи и тоже не волнуется мятежными страстями? Отчего же я одинъ одержимъ фуріями? Отвѣтъ найти было не трудно, но этотъ отвѣтъ меня не удовлетворялъ. Легко было понять, что всѣ они читаютъ спокойно потому, что каждый изъ нихъ нашелъ себѣ дѣло по вкусу и постепенно втянулся въ понравившееся занятіе. Но тогда возникалъ вопросъ: отчего лее это мнѣ ничто не нравится настолько, чтобы я взялся за дѣло и вработался въ него? На этотъ вопросъ слѣдовало отвѣтить такъ: подол;ди! найдешь и ты занятіе по душѣ, а насильно влюбиться нельзя ни въ женщину, ни въ натд| . Этотъ отвѣтъ приходилъ мнѣ въ голову, но противъ него всегда находилось сильное возраженіе: «ищите и обрящете». Спеціальность не придетъ ко мнѣ сама. Я рискую цѣлую жизнь просидѣть у моря въ ожиданіи погоды, если я не буду испытывать серьезными работами свои вкусы и способности. Въ этомъ разсужденіи было много справедливаго, но я примѣнялъ его къ дѣлу чрезвычайно уродливо. Мнѣ слѣдовало бы читать такія книги, которыя могли быть интересны и полезны длявсякаго образованнаго человѣка. Иеторическія сочиненія, особенно по новѣйшей исторіи, политикоэкономическія книги, популярныя книги по различнымъ отраслямъ права, сочиненія по естественнымъ наукамъ,наконецъ просто русскіе журналыи газеты—все это, несомнѣнно, содѣйствовало бы моему развитію, все это дало бы мнѣ много знаній и во всякомъ случаѣ не осталось бы для меня мертвымъ капиталомъ, если бы даже во время этихъ чтеній я не встрѣтился съ той неизвѣстной красавицей, которой я непремѣнно хотѣлъ отдать мою жизнь и мои умственныя силы. Если бы даже судьба погрузила меня въчтеніе «Русскаго Вѣстника», и такимъ образомъ сотворила бы изъ меня обожателя Каткова и де-Молинари, то и за это я могъ бы сказать ей спасибо. Каткова и де-Молинари я сталъ бы обожать за идеи, крайне рутинныя, но все же новыя для меня,, какъ Телицына я обожалъ за красивыя слова, годныя только на то, чтобы вызывать рукоплесканія неопытныхъ студентовъ. Прогрессъ былъ бы очевидный. Кромѣ того, увлеченіе «Русскимъ Вѣстникомъ» не могло быть продолжительно, потому что молодой умъ воспріимчивъ къпроявленіямъ свѣжей мысли, и потому что такія проявленія могли встрѣтиться мнѣ въ той же русской журналистикѣ, въ которой встрѣтились бы узкія и ложныя мудрованія. Словомъ, мнѣ непремѣнно надо было взглянуть за двери университета, увидать дѣйствительную жизнь, хотя бы въ журнальных!. книжкахъ и столбцахъ газетъ. Я могу сказать безъ преувеличенія, что если бы я употребилъ первые два года моего студенчества на постоянное чтеніе «Московскихъ» иди <Петербургскихъ Вѣдомостей>, газетъ вовсе не замѣчательныхъ по своему литературному или политическомудостоинству,то все-таки это чтеніе принесло бы моему развитію гораздо больше пользы, чѣмъ мои занятія профессорскими лекціями, Вильгельмомъ Гумбольдтомъ и переводомъ Страбона'. Но, ухлопавъ два года, я продолжалъ ухлопывать до конца все время моего студенчества. Я видѣлъ, что ошибся въ выборѣ занятій, но не попималъ того, что мпѣ слѣдуетъ радикально перемѣпить методъ и принципъ занятій, слѣдуетъ выйти на свѣжій воздухъ изъ душныхъ монастырскихъ стѣнъ университетской науки. Я не бралъ въ руки ни одной книги, не спросивши себя предварительно: а нужно ли мнѣэто читать для моей спеціальности ? А не есть ли это потеря времени? Я, напримѣръ, не зналъ Жоржъ Зандъ и не взялъ бы въ руки ниодного ея романа изъопасенія потерять даромъ время, пригодное для чтеніе Краледворской рукописи или мухамеданской нумизматики Савельева. Я позволилъ себѣ прочесть Шекспира, Шиллера иди Гёте только потому, что эти имена упоминаются во всякой исторіи литературы; но и къ нимъ я снисходилъ очень рѣдко, потому что время дорого и путь ко эпасенію узокъ и прискорбенъ. Принимаясь за спеціадьность, я всегда врѣзывался прямо въ самую сушь, въ такую сушь и глушь, которая могла имѣть смыслъ и интересъ только для человѣка уже давно работающаго въ этой области наукъ. Кромѣ того, я обладалъ особеннымъ искусствомъ браться именно за тѣ науки, къ которымъ нѣтъ легкаго и постепеннаго доступа. Въ славянскихъ нарѣчіяхъ мнѣ приходилось начинать съ польской и чешской азбуки. Въ русской исторіи надо было преододѣвать книгу Соловьева, изслѣдованія Погодина, работы Круга, Байера,, Лерберга. Можетъ быть, этого и не надо было; можетъбыть, споръ о варягахъ могъ остаться для меня въ сторонѣ,—но я думалъ, что необходимо начинать съ начала, и, несмотря на всѣ усилія, никакъ не могъ заинтересовать себя ни чешской азбукой, ни изслѣдованіями о «Русской Правдѣ». Мнѣ приходило иногда въ голову, чтоя, можетъ быть, вовсе не созданъ быть ученымъ; но такая еретическая мысль наполняла меня ужасомъ и негодованіемъ. На что же я послѣ этого годенъ и что же я изъ себя сдѣлаю? Товарищи мои также смотрѣли съ укоризной на слишкомъ радикальныя сомнѣнія мои въ отношеніи къ ученой карьерѣ; они гово-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4