59 СОЧИНЕНІЯ Д. И. ПИСАРЕВА. 60 тораго вынимаются нротивъ всякой новой идеи заржавленные и устарѣлые аргументы; фехтуютъ этимъ археологическимъ оружіемъ историки, юристы и гуманисты, постоянно являющіеся во главѣ всякой реакціи: очевидно, что сфера занятій формируетъ мышленіе этихъ господъ и воспитываетъвънихъ упорно-тупыхъ противниковъ всякаго умственнаго движенія. Поэтому естественно, что студенты-филологи презирали Добролюбова въ то самое время, когда его «Темное царство» читалось съ сочувствіемъ и съувлеченіемъ въ самыхъ отдаленныхъ углахъ Россіи. Наконецъ, надо вспомнить и то, что смертьДобролюбова очень значительно измѣнила отношенія литературы и общества къ его дѣятельности. Пока Добролюбовъ писалъ и боролся, до тѣхъ поръ его бранило большинство нашихъ журналовъ. Вліяніе его чувствовалось въ обществѣ, но оставалось непризнаннымъ. Еакъ только онъ умеръ, такъ тотчасъ литературное значеніе его признали самые горячіе его противники; продолжая бранить сподвижниковъ Добролюбова, они немедленно ухитрились провести между мертвымъ и живыми раздѣлительную черту, замѣтную только для самихъ этихъ господъ, но тѣмъ не иенѣе выгораживающую умершаго дѣятеля отъ всякаго скептическаго посягательства. Но въ 1858 году слышалось много голосовъ противъ Добролюбова. Война «Современника > съ серьезностью и безцвѣтностью другихъ журналовъ была въ полномъ разгарѣ, и мы, ученые люди университета^ узнавая по временамъ объ отдѣльныхъ эпизодахъ этой войны, были конечно на сторонѣ серьезности и съ полнымъ убѣжденіемъ величали безцвѣтноеть благоразумной умѣренностью. Надѣюсь, что теперь читателю станетъ до пѣкоторой степени понятна возможность такого неправдоподобнаго факта, какъ пренебреженіе студентовъвъ 1858 году къ личности и дѣятельности покойнаго Добролюбова. Фактъ все-таки остаетсяпечальнымъ, но отвѣтственность за него должны нести не студенты и даже не профессора, а вея закваска, все устройство и наиравленіе нашего университета, и особенно факультета. ХУЛ. Одинъ годъ журнальной работы принесъ больше пользы моему умственному развитію, чѣмъ два года усиленныхъ занятій въ университетѣ и въ библіотекѣ. Впрочемъ, надо заметить, что лѣта мои также должны были имѣть значительное вліяніе на пробужденіе моей мысли. Лѣто 1859 г. было для меня временемъ умственнаго кризиса; всѣ понятія, лежавшія въ умѣ моемъ съ самаго дѣтства, всѣ готовыя сужденія, казавшіяся мнѣ неприкосновенной основой всего существующаго въ моей собственной личности, всѣ гипотезы, имѣющія такое тираническое вліяніе на мысли и поступки большей части людей, —все это заколыхалось и какъ-то, помимо моей воли, стадо обнаруживать мнѣ свою несостоятельность. Пока я безъ опредѣленной цѣли читалъ памятники и изслѣдованія, до тѣхъ поръ всѣ эти несообразности оставались нетронутыми и считались такими истинами, которыя ясны, какъ день, незыблемы, какъ гранитная стѣна, и величественнѣе Монблана или Еазбека. Но когда пришлось читать и обдумывать читанное съ практической цѣлью, тогда мысль получила такой толчокъ, котораго дѣйствія и послѣдствія я не могъ ни предвидѣть, ни разсчитать. Пробудившееся стремленіе анализировать и всматриваться не можетъ быть по вашей волѣ опять погружено въ сонъ. Каждый человѣкъ, дѣйствительно мыслившій когда-нибудь въ своей жизни, знаетъ очень хорошо, что не онъ распоряжается своей мыслью, а что, напротивъ того, сама мысль предписываетъ ему свои законы и совершаетъ свои отправленія такъ же независимо отъ его воли, какъ независимо отъ этой воли совершаются біеніе сердца и пищеварительная дѣятельность желудка. Человѣкъ боится подойти къ тѣмъ гипотезамъ, которыя величественнѣе Казбека и Монблана, а мысль не боится—и подходить, и ощупываетъ эти гипотезы, и вдругъ докладываетъ, что все это пустяки. Человѣкъ приходитъ въ ужасъ, но ужасъэтотъ оказывается безсильнымъ въ борьбѣ съ мыслью; мысль осмѣиваетъ и прогоняетъ ужасъ, и человѣку остается только качать головой, стоя на развалинахъ своего міросозерцанія. Наконецъ и качаніе головой прекращается, и тогда начинается новая умственная жизнь, въ которой мысль пользуется неограниченнымъ могуществомъ и не встрѣчаетъ себѣ нигдѣ ни отпора, ни сопротивленія. Въ этомъ царствѣ мысли живется свѣтло и весело; но періодъ перехода и умственной борьбы тяжелъ и мучителенъ. Умственный ростъ сопровождается болѣзнями точно такъ же, какъ ростъ физическій. У меня напряженіе ума во время переходной борьбы было такъ болѣзненно-сильно^ что оно повело за собою потрясеніе всего организма. Осенью1859 года я пріѣхалъ съканикулъвъ какомъ~то восторженномъ состояніи. Опрокинувъ въ умѣ своемъ всякіе Казбеки и Монбланы, я представлялся самому себѣ какимъ-то титаномъ, Прометеемъ, похитившимъ священный огонь; я ожидалъ, что совершу чудеса въ области мысли. Мнѣ случилось какъ-то въ обществѣ товарищей говорить о міросозерцаніи древнихъ грековъ, и я сказалъ, что греческая судьба, которой подчинены были высшіе олимпійскіе боги, по всейвѣроятности не что иное, какъ извѣстная сила законовъ природы: —греки, продолжалъ я, не олицетворили этой силы, потому что они, какъ геніальный народъ, чувствовали, что для этой силы узко и мелко всякое олицетвореніе. Эта мысль
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4