261 цвѣты яевденаго юмора. 262 вости и неразборчивости. Воззрѣнія на публику, какъ на дойную корову, надо предоставить въ нераздѣльную собственность юродствующему лагерю ѳбскурантовъ. Идеи наши только тогда будутъ дѣйствительно сильны, когда отношепія наши къ обществу будутъ строго безкорыстны и до послѣдней степени деликатны. Кто думаетъ и поступаетъ въ этот, случаѣ иначе, тотъ не прогрессистъ, а эксплоататоръ прогрессивной идеи, паразитъ и откупщикъ умственнаго міра. Если же Щедринъ погрѣшилъ здѣсь по необдуианности, то онъ можетъ принести покаяніе и позаботиться объ исправленіи. Въ слѣдующихъ двухъ примѣрахъ невинность емѣхотворныхъ пружинъ доходитъ до такого великаго совершенства, что она должна даже воз- ■буждать умиленіе читателя. Ходить по комнатамъ Еондратій Тихонычъ^ «и ходить, и ходитъ по своимъ сараямъ, ходитъ до того, что и полъ-то словно жалуется и стонетъ подъ ногами его: да сядь же ты, ради Христа!» Читатель смѣется, а чему тутъ смѣяться? Чиновникъ играетъ въ ералашъ противъ своего начальника; вслѣдствіе этого обстоятельства «нъ вовсене радуетсясвоимъ хорошимъ картамъ, которые заставляютъ его волей-неволей обыгрывать и огорчать великаго патрона. Положеніе дѣйствительно характеристическое и комизма въ немъ много; но Щедринъ здѣсь, какъ и вездѣ, вызываетъ сыѣхъ читателя не самымъ положеніемъ, а неожиданно брошенной эксцентричностью. «Поэтому онъ всячески старался оправдаться; разбирая карты, пожималъ плечами, какъ бы говоря: вѣдь лѣзетъ-а;е такое дурацкое счастье! дѣлая ходы, не клалъ карту па етолъ, а какъ-то презрительно швырялъ ее, какъ бы говоря: вотъ и еще сукинъ сыпъ тузъ!» Еще бы тутъ читатель не расхохотался; но ясно, что онъ будетъсмѣяться надъ «сукинымъ сыномъ тузомъ», а ненадъмелочными слабостяминачальника и подчиненнаго. Смѣхъ будетъ безгрѣшвый. Щедринъ, самъ того не замѣчая, въ одной изъ глуповскнхъ сценъ превосходно охарактеризовалъ типическія особенности своего собственнаго юмора. Играютъ глуповцы въ карты: — Греческій человѣкъТрефандосъ! —восклицаетъ онъ (пѣхотный командиръ), выходя съ трефъ. Мы всѣ хохочемъ, хотя Трефандосъ этотъ является на сцену аккуратно каждый разъ, какъ мы садимся играть въ карты, а это случается едва ли не всякій вечеръ. —Фики! —продолжаетъ командиръ, выходя съ пиковой масти. —Ой, да перестаньже, пострѣлъ! —говоритъ генералъ Голубчиковъ, покатываясь со смѣху: — вѣдь этакъ я всю игру съ тобой перепутаю». Не кажетсяли вамъ, любезный читатель, послѣ всего, что вы прочитали выше, что Щедринъ говоритъ вамъ: «Трефандосъ» и «Фики», а вы, подобно генералу Голубчпкову отмахиваетесь руками и, покатываясь со смѣху, кричите безсильнымъ голосомъ: «ой, да перестань же, пострѣлъ! Вею игру перепутаю»... Но неумолимый острякъ не перестаетъ, и вы дѣйствительно путаете игру, то есть сбиваетесь съ толку и принимаете глуловскаго балагура за русскаго сатирика. Конечно, «тайные поросячьи амуры», «новая затыкаемость старой поглощаемости» и особенно «сукинъ сынъ тузъ» не чета «греческому человѣку Трефавдосу». Остроты Щедрина смѣлѣе, неожиданнѣе и замысловатѣе шутокъ пѣхотнаго командира, но зато и сиѣется надъ остротами Щедрина не одинъ глуповскій генералъ Голубчиковъ, а вся наша читающая публика, и вътомъ числѣ даже наша умйая, свѣжая и дѣятельная молодежь. А ужъ это дѣло пора бы и бросить. Развращать умъ нашей молодежи «нутрянымъ смѣхомъ Иванушки-дурачка> такъ же предосудительно, какъ щекотать ея нервы звучными безсмыслицами лирической поэзіи. Первое опаснѣе шслѣдняго: надъ лириками молодежь уже смѣется, а сатирикамъ она еще довѣряетъ, особенно тѣмъ изъ сатириковъ, которымъ удалось прикрыться почтенной фирмой замѣчательнаго журнала, который еще долго будетъ представлятьсявысокой силой его прошлаго дѣятеля. Какъ эти патентованные сатирики пользуются выгодами своего положенія, какъ они эксплоатируютъ довѣріе публики вообще и молодежи въ особенности—это мы съ читателемъ уже отчасти видѣли и увидимъ еще впереди. Г. Щедрину приходится иногда изображать трагпческія пронсшествія: у него въ разсказахъ встрѣчаются два сумашествія и одно самоубійство. Но Щедринъ твердо убѣжденъ въ томъ, что глуповскаго чиновника всегда слѣдуетъ обличать и осмѣивать; поэтому онъ не разсказываетъ о номѣшательствѣ Зубатоваи Голубчикова, а язвительно обличаетъ того и другого въ этомъ непрогрессивномъпостункѣ.Трагическіяпроисшествія передаются такимъ образомъ читателю весело и игриво, а читатель, разумѣется, принимаетъ ихъ съ благодарностью, какъ новую юмористическую интермедію. Что касается до самоубійства, то тутъ дѣло совсѣмъ другое; такъ какъ дѣйствующими лицами являютсявъ этомъ случаѣ два крѣпостныхъ мальчика, то Щедринъ, желая разыграть самымъ блистательнымъ образомъ роль гуманнаго прогрессиста, натягисаетъ трагпческія струны своего повѣствовательнаго таланта такъ туго, что онѣ обрываются до конца разсказа; видя, что эпическая сила изиѣпяетъ ему и что изъ нея ужъ не выжмешь больше никакого раздирательнаго эффекта, Щедринъ смѣло кидается въ лирическое юродство и буквально начинаетъ голосить и выкликать надъ несчастными ребятами, которымъ и безъ того 9*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4