51 СОЧИНЕНІЯ Д. И. ПИСАРЕВА. 52 достоинство, то онъ исполнилъ бы вту ЭВ0ЛІ0ЦІЮ безъ малѣйшаго тяжелаго чувства, съ ѣдкой улыбкой на губахъ, потому что къ человѣческому достоинству онъ относился такъ же скептически, какъ къ своимъ умственньгаъ занятіямъ. Вліяніе сильнаго ума во всякомъ случаѣ такъ велико, что вы, присутствуя при операціяхъ Сварожича надъ его человѣческимъ достоинствомъ, ни на одну минуту не почувствовали бы въ себѣ силы презирать его; вы могли бы только чувствовать сильнѣйшій гнѣвъ, вы могли бы задыхаться отъ негодованія^—но вы въ то же время понимали бы, что Сварожичъ самъ, въ минуту своего упиженія, смѣется и надъ собой, и надъ тѣми личностями, передъ которыми онъ преклоняется, и надъ тѣми обстоятельствами, которыя гнуть его въ дугу. Конечно, такой характеръ могъ развиться только при извѣстныхъ внѣшнихъ условіяхъ; но мнѣ кажется, что его задатки заключались именно въ неестественныхъ отношеніяхъ Сварожича къ предмету его умственной дѣятельности. Замѣчательные умы, направленные къ такому труду, который шглощаетъ всѣ ихъ силы и удовлетворяем всѣмъ ихъ потребностямъ,находятъ именно въ зтомъ трудѣ незыблемую точку опоры для своей нравственной самостоятельности. Они влюбляются въ свои идеи, и эти идеи, становясь для нихъ дороже выгодъ и удобствъ жизни, дѣлаютъ ихъ свободными и великими, непоколебимыми и мужественными. Вспомните старика Галилея, подумайте, почему онъ передъ папскимъ инквизиціоннымъ судомъ не побоялся произнести зпаменитыя слова: «а она все-таки вертится!» —подумайте объ зтомъ, и выувидите, какой могучій и незамѣнимый талисманъ составляютъ для мыслящаго человѣка любимыя занятія его мысли. Если у васъ есть такія любимыя занятія, то на нихъ сосредоточится вашъ умъ; и чѣмъ сильнѣе вашъ умъ, тѣмъ сильнѣе будетъ ваша привязанность къ любимымъ занятіямъ, тѣмъ свободнѣе и самостоятельнѣе вы будете держать себя въ отнопгеніи къ постороннимъ предметамъ. Но если у васъ нѣтъ любимыхъ занятій. то умъ вашъ естественнымъ образомъ направится на обсуживаніе практическихъ жштейскихъ обстоятельствъ. и при этомъ обсуживаніи вы такъ же естественно будете брать за мѣрку практическія потребности и удобства вашей особы; чѣмъ сильнѣе вашъ умъ, чѣмъ онъ свободнѣе отъ предразсудковъ, тѣмъ полнѣе и послѣдовательнѣе онъ разовьетъ и приложить къ отдѣльнымъ случаямъ жизни ходячую мораль; съ сильнымъ не борись, съ богатымъ не судись. Та же самая сила ума, которая въ первомъ случаѣ дѣлала васъ свободнымъ и великимъ, дѣлаетъ васъ во второмъ случаѣ маленькимъ рабомъ обстоятельствъ; или, вѣрнѣе, въ первомъ случаѣ—великимъ человѣкомъ, а во второмъ —великимъ подлецомъ. Вотъ почему и говорятъ, что любовь и наука облагораживаютъ человѣка. Облагораживаютъ не знанія, а любовь и стремленіе къ истинѣ, пробуждающіяся въ человѣкѣ тогда, когда онъ начинаетъ пріобрѣтать знаніе. Въ комъ не пробудились эти чувства, того не облагородятъ ни университетъ, ни обширныя свѣдѣнія, ни дипломы. Понятно также, что мѣсто любимой научной дѣятельности можетъ съ совершеннымъ успѣхомъ занять любимая литературная дѣятельность или любимый политическій принципъ. Сильно развитая любовь ведетъ къ фанатизму, а сильный фанатизмъ есть безуміе. мономаніяДсІбе йхе; но, съ другой стороны, отсутствіе любви приводитъ къ скептицизму, а скептицизмъ, проведенный въ жизнь съ неумолимой логической послѣдовательностью, называется систематической подлостью. И вотъ, между бездной безумія, съ одной стороны, и бездной подлости, съ другой стороны, долженъ пробираться порядочный человѣкъ, балансируя на узкой тропинкѣ, которая часто становится до такой степени узкой, что приходится только выбирать, куда свалиться: упадешь въ безуміе—всѣ пожалѣютъ, упадешь въ подлость —■пожалѣютъ немногіе, потому что большинство скажетъ: «молодецъЬ. Въ первомъ случаѣ немногіе пожалѣютъ съ оттѣнкомъ уваженія, многіе—съ чистымъ состраданьемъ, абольшинство—съ примѣсьюпрезрительнойнасмѣшки; во второмъ же случаѣ тѣ немногіе, которые не скажутъ «молодецъ», будутъ жалѣть съ горькимъ негодованіемъ или съ ледянымъ презрѣніемъ, но вѣдь ихъ будетъ такъ немного!.. Остается, стало быть, затруднение выбора. Для Сварожича затрудненія тутъ не было; онъ не любилъ падать безъ надобности и всегда, до послѣдней возможности балансировалъ на узкой тропинкѣ, но когда приходилось круто, всегда падалъ молодцомъ и проворно выскакивалъ опять на узкую тропинку. Эти падепія и выскакиванія производились такъ легко и граціозно, что они никому не бросались рѣзко въ глаза и никому не западали глубоко въ память. Поэтому личность Сварожича казалась и мнѣ, и другимъ личностью умнаго человѣка, дипломата, университетскаго Талейрана. Поэтому я приступилъ къ ея анализу сначала съ тѣмъ невольвымъ уваженіемъ, которое всегда внушаетъкъ себѣ человѣческій умъ, — съ тѣмъ уваженіемъ, съ которымъ историкъ XIX столѣтія сталъ бы вглядываться въ физіономію Талейрана. Только рѣшившись анализировать и называть вещи настоящими именами, я могъ придти къ тѣмъ нелестнымъ для Сварожича результатамъ, къ которымъ привело меня естественное и непреднамеренное развитіе мысли. Къ подобнымъ результатамъ приходятъ, конечно, и біографы знаменитыхъ дипломатовъ вообще и Талейрана въ особенности. Анализъ личности Сварожича объясняетъ до нѣкоторой степени, почему слова этого профессора всегда усиливали мои умственныя страда-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4