257 ЦВѢТЫ НЕБПННА.ГО ЮМОРА. 258 тазіп толсеетвеннаго свойства, менѣе забавныя> но еще болѣе неіѣпыя; ну, и тутъ, конечно, представился мнѣ самый торжественныйизъ вашихъ одопѣвцевъ, а такъ какъ я очень люблю н уважаю Державина^ то я не утернѣлъ, чтобы не приласкать его мимоходомъ, при семъ удобноиъ случаѣ. Къ тому же Щедринъ, какъ новѣйшій жрецъ чистаго искусства, болѣе или мѣнѣе приводить мнѣ на намять всѣхъ своихъ товарищей и предшественниковъ на поприщѣ этого великаго служенія. Изображаетсясцена, характеризующая коренные обычаи Глупова! «Въ это хорошее, старое время, когда собирались гдѣ-либо «хорошіе> люди, не въ рѣдкость было услышать слѣдующаго рода разговоръ: ' — А ты зачѣмъ на меня, подлецъ, такъ смотришь? говорилъ одинъ «хорошій» человѣкъ другому. — Помилуйте... отвѣчалъ другой «хорошій» V человѣкъ, нравомъ посмирнѣе. — Я тебя спрашиваю не «.помилуйте», а зачѣмъ ты на меня смотришь? настаивалъ первый «хорошій > человѣкъ. — Да помилуйте съ,.. ...И бацъ въ рыло!.. — Да плюй же, плюй ему прямо въ лохань (такъ въ просторѣчіи назывались лица «хороіыихъ> людей!), вмѣшивался случившійся тутъ третій «хорошій> человѣкъ! И выходило тутъ нѣчто въ родѣ свѣтопреставленія, во время котораго глазамъ сражающихся, и вдругъ, и поочередно, представлялись всевозможныясвѣтила небесныя...» (Стр. 418). Вы смѣетесь, читатель, и я тоже смѣюсь, потому что нельзя не смѣяться. Ужъочень большой артистъ Щедринъ въ своемъ дѣлѣ! Ужъ такъ онъ умѣетъ слова подбирать; вѣдь сцена то сама по себѣ вовсе не смѣшная, аглупая, безобразная и отвратительная, а между тѣмъ впечатлѣніе остается у васъ самое легкое и пріятвое, потому что вы видите передъ собой только смѣшныя слова, а не грязные поступки; вы думаете только о затѣяхъ Щедрина и совершенно забываете глуповскіе нравы. Я знаю, что эстетическіе критики называютъэтопросвѣтляющимъ и примиряющимъ дѣйствіемъ искусства, но въ этомъ просвѣтлепіи и примиреніи не вижу ничего, кромѣ одуряющаго. Разсказъдолженъ производить на насъ то же впечатлѣніе, какое производить живое явленіе; если же жизнь тяжела и безобразна, а разсказъ заставляетъ насъ смѣяться пріятнѣйшимъ п добродушнымъ смѣхомъ, то это значить, что литература превращается въ щекотаніе пятокъ и перестаеть быть серьезнымъ общественнымъдѣломъ. Чтобы предлагать людямъ такое чтеніе, не стоитъ отрывать ихъ отъ карточныхъ столовъ. Здѣсь я опять укажу на Писемскаго. «Взбаломученное море», при всей затхлости своихъ тенденціп, предстаСоя. Д. И. Писарева, т. III. вляетъ нѣсколько замѣчательныхъ эпизодовъ. Припомните, нанримѣръ, дѣянія Іоны-циника; тутъ ужъ не засмѣетесь, тутъ за человѣка страшно дѣлается^ а между тѣмъ Іона-циникъ вовсе не хуже щедринскихъ героевъ; среда та же самая, и порожденія ея одинаковы; да манеры-то у писателей бываютъ различпыя: одинъ чувствуетъ, что калѣки и изверги нашей общественной жизни все-такилюди, которыхъ можно ненавидѣть, презирать, отвергать, но къ которымъ невозможно относиться какъ къ маріонеткамъ, создаппымъ нашими руками для нашей забавы; а другой ищетъ только случая посмѣяться, водитъпередъ читателями своихъ глуповцевъ, какъ медвѣдей на цѣпи, и заставляетъ ихъ показывать почтеннѣйшей публикѣ, «какъ малые ребята горохъ воруютъ» и «какъ старый бабы на барщину ходятъ». Если Писемскій своими грубыми ухватками оскорбляетъ наши временныя симпатіи, то Щедринъ своимъ юмористпческимъ добродушіемъ обнаруживаетъ непониманіе вѣчныхъ интересовъ человѣческой природы. Есть язвы народной жизни, надъ которыми мыслящій человѣкъ можетъ смѣяться только желчнымъ и саркастическимъ смѣхомъ; кто въ подобныхъ случаяхъ смѣется ради пищеваренія; тотъ сбиваетъ съ толку общественное сознаніе, тотъ усыпляетъ общественное негодованіе, тотъ ругается надъ священной личностью человѣка и, стоя въ первыхъ рядахъ прогрессистовъ, юродствуетъ хуже всякаго обскуранта. Но зато выходить ^оіі, и даже ігез ]о11. Гегемоніевъ преподаетъ наставленіе Потанчикову: «А я тебѣ скажу, что все это одна только видимость, что и Потанчиковъ, и Овчинниковъ тутъ только на прикладъ даны, въ существѣ же веществъ становой есть, ни мало, ни много, невещественныхъотношеній вещественноеизображеніе... шутка!» («Невинные разсказы». Стр. 8). Ну, объ этомъ распространяться нечего; это очевидно «съ пальцемъ девять, съ огурцомъ пятнадцать, наше вамъ-съ»; шутка эта даже не отличается самостоятельностью, она заимствована изъ «Обыкновенной исторіи» Гончарова, гдѣ Александръ Адуевъ говоритъ о «вещественныхъзнакахъневещественныхъотношеній »;тамъ это выраженіе умѣстно, а здѣсь поставлено пи къ селу^ ни къ городу; конечно, Щедринъ можетъ сказать, что онъ не заимствовалъ, и что геніальные умы, идя самостоятельными путями, часто встрѣчаются между собой на одномъ и томъ же открытіи, но это возраженіе мало поможетъ вашему балагуру, потому что открытіе все-таки приписывается обыкновенно тому^ кто первый его обнародовалъ; стало-быть, въ этомъ случаѣ честь изобрѣтенія останется неотъемлемой принадлежностью Гончарова. А вѣдь много есть добродушныхъ и довѣрчивыхъ читателей, которые, зная Щедрина какъ весьма передового прогрессиста, будутъ искать въ 9
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4