13 НАША УНИВЕРСИТЕТСКАЯ НАУКА. 14 сили имена Соловьева, Кавелина, Буслаева, Срезневскагои Нибура, Чичерина и Шафарика, Грановскаго и Вильгельма Гумбольдта; сумбуру именъсоотвѣтствовалъ сумбуръидей; о родовомъ и общинномъ бытѣ толковали, а я только моргалъ глазами и даже не пытался скрыть того, какъ глубоко удручаетъ меня болѣзненное сознаніе моего вынужденнаго безгласія. Теперь я двухъ грошей не далъ бы за то, что говорилось тогда, тѣмъ болѣе, что говорившій рѣдко понималъ самого себя, а спорившіе уже рѣшительно никогда непонималидругъдруга, такъчто сноръ прекращалсятолько началомълекцій илиохриплостью воюющихъ сторонъ. Но тогда... о, тогда я пзнывалъ отъ своего безсилія и томился мучительной духовной жаждой, воображая себѣ, что кругомъ меня люди угощаютъ другъ друга чистѣйшимъ нектаромъ. Понятно, что каждая лекція казалась мнѣ усладительной каплей небесной росы, и понятно также, что эти росинки тотчасъ впитывались и безслѣдно исчезали въ аравійской пустынѣ моего невѣжества. Первой изъ такихъ росинокъ была для меня лекція профессора Креозотова. Креозотовъ былъ человѣкъ замѣчательный. Надъ нимъ смѣялись въ совѣтѣ университета его товарищи профессора, надъ нимъ смѣялись его слушатели, надъ нимъ навѣрное смѣялся въ душѣ даже тотъ сторожъ, который въ университетскихъ сѣняхъ снималъсъ негошубу или пальто. Но Креозотовъ незамѣчалъ илинехотѣлъ замѣчать всѣхъ этихъ тайныхъи явныхъ смѣховъ и, не смущаясь ничѣмъ, твердойпоступью направлялся къ избранной цѣли, т. е. къ выслугѣ въ пенсіонъ полнаго оклада жалованья. Служилъ онъ съ упорнымъ усердіемъ и, занимая каѳедру исторіи, дѣйствительночитадъвсякую исторію, какую назначатъ, то древнюю, то русскую, то новѣйшую. Если бы ему поручили читатьспеціальную исторію Букеевской орды илиАбиссинскойимперіи, то это бы его нисколько не затруднило. Даже въ такомъ экстренномъслучаѣ у него нашлась бы готовая тетрадка, написаннаялѣтъ двадцатьтому назадъ на такой синей бумагѣ, какую теперь нельзя найти ни въ одной бумажной лавкѣ. Служебное усердіе сопровождало Креозотова на лекцію и вмѣстѣ съ нимъ садилось накаѳедру; профессорскій паѳосъ его былъ разнообразенъ, какъ сама природа: онъ кряхтѣлъ отъ душевнаго напряженія, онъ изнывалъи становилсяпѣвучимъ, когда героиегострадалиилисходили въ могилу; онъоткидывался наспинкукресла, уводилъ ротъ въ сторонуи придавалъ своейкраснойфизіономіи шаловливое выраженіе, когда его героиниспотыкались на пути добродѣтели и когда такимъ образомъ игривый эротическій анекдотъ прерывалъ собою величественноетеченіе исторической жизни. Онъ лицедѣйствовалъ на каѳедрѣ, онъ разыгрывалъ, а не читалъ свои тетрадки, и, какъ слѣдовало ожидать, слушателисначаланедоумѣвали, потомъ смѣялись, наконецъ переставали посѣщать его лекці^ изрѣдка показывались въ его аудиторіи, ради соблюденія приличій, и заводили междусобоюочередь, чтобы на нѣеколько человѣкъ имѣть для экзамена, по крайнеймѣрѣ, одинъ полный экземпляръ Креозотовскихъ записокъ. Ученость Креозотова была такъ же обширна, какъ велика была его типичность. Онъ не пропускалъ ни одного магистерскагодиспута, относящагося къ филологическому факультету. На каждомъ диспутѣ опъ дѣлалъ множество возраженій и замѣчаній очень безплодныхъ, микроскопическимелкихъ, но тѣмъ болѣе показывавшихъ, что сиеціальный вопросъ, разработанный магистрантомъ,извѣстенъ ему по источникамъ, во всѣхъ мельчайшихъ подробностяхъ. И это обиліе знаній лежало точно въ сундукѣ; едпнственнымъученымъсочиненіемъКреозотовабыла какая-то славянская миѳологія: выпустивъ ее въ свѣтъ, Креозотовъ весь ушелъ въ свои синія тетрадки и всѣ свои духовныя силы посвятилъ кряхтѣніюи мимическомуискусству.Мы слушали его древнюю исторію вмѣстѣ съ камералистами, но онъ объявилъ, что для насъ, филологовъ, будетъ еще читать отдѣльно исторію древней географіи. Онъ сдержалъ свое обѣщаніе. Что это такое было—-этого я и выразить не въ состояніи. Тутъ уже не было ни героическихъсмертей, ни эротическихъгрѣховъ, ни мимическаго искусства. Осталось одно кряхтѣніе. Въ первый разъ, когда онъ пришелъ читать этотъ длинный списокъсобственныхъименъ, егопоразиланаша малочисленность, которая тѣмъ рѣзче бросилась въ глаза, что занимаемаянами аудиторія была очень обширна. При этомъ удобномъ случаѣ онъ разсказалънамъ слѣдующій историческій анекдотъ.—Одинъ мудрецъ вошелъ въ небольшой городъ, въ которомъ были очень болыпія ворота. Увидѣвъ это обстоятельство, мудрецъ обратился къ гражданамъ и сказалъ: «я боюсь, чтобы вашъ городъ не ушелъ черезъ ваши ворота».— Неожиданно для самого Креозотова, анекдотъ этотъ оказался пророчествомъ: въ одинъ прекрасный день городъ дѣйствительно ушелъ, и мудрецъ увидѣлъ только одни болыпія ворота. Дѣло въ томъ, что терпѣніе наше истощилось, и мы сговорились пренебречьисторіей древнейгеографіи и разойтись по домамъ. До совершенія этого героическаго поступка мы однако выслушали около дюжины лекцій. Креозотовъ успѣлъ приглядѣться къ нашимълицамъ, узналъ наши фамиліи и неоднократно разговаривалъ съ каждымъ изъ насъ. Сблизившись съ нами такимъ образомъ, онъ однажды предложилъ намъ предпринять общую работу. Я навострилъуши. Предложеніе Креозотова состояло въ томъ, чтобы общими силамиперевестисъ греческагогеографическое сочпненіе Страбона. По окончаніи перевода Креозотовъ обязывался свѣрить его съ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4