19 СОЧИНЕНІЯ Д. И. ДИСАРЕВА. 20 теля и. прилѣлившись къ какому-нибудь одному историческомусочиненно, съ неизмѣннымъ постоянствомъ извлекаетъизъ неговсѣ свои лекціи нацѣлый академическіп годъ. Составленныя такимъ образомъ запискиидутъ безъ измѣненія на продовольствованіе слѣдующаго курса студептовъ; и такъкакъ нѣтъ причиныостанавливатьсянаэтомъпути,то естьоснованіе надѣяться, что современемъ записки Кавыляева составятъ такуюжепалеонтологическуюдиковинку, какую въ настоящеевремя уже составляютъ знаменитыя синія тетрадкиЕреозотова. Кавыляевъ чяталъ намъисторію среднихъвѣковъ по сочиненію Гизо: «Исторія цпвилизаціи во Франціи». Выборъ самъ по себѣ очень позволителенъ, но замѣчательно, что острый и живой анализъ великаго доктринера дѣлался совершенно незамѣтнымъ въ чтеніи маленькаго приватъ-доцента. Самая связь идей терялась въ его безучастной, апатической иередачѣ. Если бы вы заставили деревенскаго дьячка прочесть вслухъ рѣчь Эдмонда Берка или графа Мирабо, то волненіе англійской палатыобщинъилифранцузскагоучредительнаго собранія, вѣроятно, осталось бы для васъ совершеннонеобъяснпмымъ. Именнотакую горькую долю терпѣло сочнненіе Гизо въ рукахъ Кавыляева. Недумайте, чтоя говорю оголосѣ пли дикціи, —объ этихъ мелочахъ не стоило бы заботиться; тутъ дѣло идетъ о попиманіи. Когда человѣкъ выражаетъпередъвамисвою мысль или мысль чужую, но вполнѣ усвоеннуюимъи, слѣдовательно, развивающуюся изъголовыего, а неизъ тетради, тогда онъ непремѣнно оживляется и непремѣнно передаетъвамъ часть этогооживленія; тогдадажечужаямысль принимаетънасебяотпечатокъего личностии пріобрѣтаетъ хоть частицу той зшвучести, которую она имѣла въ первобытномъ своемъ источникѣ. Гдѣ этого нѣтъ, гдѣ читающій совершенно равнодушенъ къ тому, что онъ читаетъ,тамъчтеніе саиаго занимательнаго произведенія превращаетсявъусыпительноежурчаніе. Такъ дѣйствительно и было, —и лекціи Кавыляева были гораздо невыносимѣе лекцій Креозотова. Креозотовъ читалъКреозотоваи, слѣдовательно, глубоко понималъ его и ыогъ даже изображать его въ лицахъ, а Кавыляевъ читалъ Гизо, который при всѣхъ своихъ политическихъ и теоретическихъзаблужденіяхъ былъ все-таки неизмѣримо великъдля Кавыляевскаго пониманія; слѣдовательно... слѣдовательно, тотъ студентъ, который не желалъ средилекціи припасть головой къ столу и унестись въ царствосновидѣній, долженъ былъ тщательно обходить аудиторію Кавыляева. Когда мы перешли на третій курсъ, тотъ же драгоцѣнный Кавыляевъ сталъ читать намъновую исторію или, точнѣе, біографію Лютера, началу которой онъ нредпослалъкое-какія подробности объ эпохѣ возрожденія. Руководителемъ Кавыляева былъ историкъ реформаціи Мерль д'Обинье (Мегіе (ГАиЬіре). На этотъ разъ все было одинаково хорошо. Достоинствовыбора соотвѣтствовало достоинству изложенія. Минуя множество замѣчательныхъ европейскихъисториковъ, нашъ приватъ-доцентъ отыскалъ себѣ родственную душу въ райкѣ историческойлитературы. Этотъ Мерль д'Обинье оказался протестантскимъпіетистомъ и мистикомъ. На жизнь и дѣятельность Лютера онъ смотрѣлъ, какъ на житіе святого угодника и чудотворца; въ каждомъпоступкѣ своего героя онъ усматривалъспеціальное выраженіе воли божіей и, стараясь обратить своего читателя къ такимъ же возвышеннымъ умозрѣніямъ, собралъ въ своемъ многотомномъсочиненіи всякіе анекдоты и сплетни о Лютерѣ и его сподвижникахъ. Тутъ разсказывалось и то, по скольку разъ въ день отецъЛютера сѣкъ маленькаго Мартина, и то, что Мартинъ въ монастырѣ дѣлалъ, и то, какъ онъ въ Римѣ ползалъ на колѣнкахъ по каменнойлѣстницѣ, и то, какіе сны видѣлъ курфирстъФридрихъ Мудрый, и то, какъ одна баба индульгепцію покупала, и многое множество всякихъдругихъдостопримѣчательностей. Конечно, все это, какъ черезъ водопроводную трубу^ текло черезъ уста Кавыляева въ наши записки. 1 все это мы должны были, не краснѣя за самихъсебя и не смѣясь надъ нашимъ наставникомъ, прилично казеннымъязыкомъ излагать на переходномъи выпускномъ экзаменѣ. И это называлось новой исторіей и должно было давать намъ нонятіе о томъ, какъ сложились бытовыя и политическія , формы теперешнихъобществъ! Читатель видитъ, что ядовитое зерно скептицизма, зароненное въ мою чистую душу хитрымъ Креозотовымъ, не могло чувствовать недостатка въ питательныхъ матеріалахъ и въ благоиріятныхъ атмосферическихъ условіяхъ. Въ началѣ осени 1858 года возвратился изъ двухлѣтней заграничнойотлучкиэкстраординарный профессоръ исторіи Іроніанскій. На него наше студенчество возлагало самыя блестящія надежды. Онъ былъ сверстникомъКавыляева. но уже давно обогналъ его въ своейученойкарьерѣ. Нервыя лекціи его послѣ возвращенія изъ-за границыпривлекливъ аудиторію его множество слушателей. Студенты, иришедшіе налекцію изъ любопытства, оставались совершенно удовлетворенными, а обязательные слушатели Ыропіанскаго были въ восторгѣ отъ своего профессора, поддразнивали тѣхъ, кому приходилось дремать подъ звуки Кавыляева, и жаловались только на то, что мѣста на скамейкахъприходится занимать заранѣе и что въ огромной аудиторіи становитсятѣсно и душно. Словомъ,успѣхъИроніанскаго могъ удовлетворить самое щекотливое самолюбіе. Ему даже аплодировали, и онъ, какъ нѣкогда Гизо, благодарилъ своихъ слушателей, и въ то же время просилъихъ никогда не вы- , ражать ему такимъ образомъ ихъ сочувствія.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4