87 СОЧИНЕНІЯ Д. Н. ЫИСАРЕВА. 88 опредѣленіе изящнаго, субъективностьи объективность, пластическія и тоническія искусства, художественность и ноэзія, трогательноеи наивное, юморъ и иронія, дидактизмъ, драматизмъ, эпосъ, лирика—да еслибыя захотѣлъ, я могъбы наполнить словами десятки страницъ, и это море словъ льется сначала широкими и правильными волнами съ каѳедры къ скамейкамъ, потомъ журчитъ робкими и перемежающимися ручейками отъ скамеекъ къ каѳедрѣ; и въ подобныхъ занятіяхъ учитель и его ученики проводятъ еженедѣльно часа но три въ продолженіе двухъ лѣтъ; и учителю не совѣстно глядѣть на своихъ учениковъ; и ученикамъне смѣшно смотрѣть на своего учителя. Не явное ли это доказательство того чарующаго и смягчающаго вліянія, котороеразсужденія объ изящныхъ предметахъоказываютъ на самыя разнородаыя организаціи? Учитель изливаетъморе словъ и, убаюканныйеговелпчествеанымъшумомъ, перестаетъ понимать то, что онъ дѣлаетъ, перестаетъчувствовать подавляющую нелѣпоеть своего занятія. Ученикъ изливаетъ журчащій ручеекъ словъ и, такжеубаюканный егосеребристымъжурчаніемъ, теряетъ свойственную гимназисту способность видѣть смѣшную сторонувещей. Учитель и ученикъ баюкуютъ другъ друга и затѣмъ расходятся, успокоенные и умиротворенные. Я прошу читателяизвинитьмойшутливыйотзывъ о теоріи словесности; но мнѣ кажется^ что объэтомъпредметѣ невозможноговорить серьезно. Вѣдь только тѣ остроумные люди, которые, при напряженіи всѣхъ своихъумственныхъсилъ, дошли до отрицанія учебниковъКайдановаи Смарагдова, только эти остроумные люди, говорю я, способнысерьезнополемизироватьпротивътеоріи словесности. Я настолько уважаю моего читателя, что не причисляю его къ этимъ остроумнымълюдямъ. Поэтомуя нахожудостаточнымъ напомнить читателю, что такое теорія словесности, и замѣтить ему, что этимъ предиетомъзанимаютсягимназистывъпродолженіе двухълѣтъ. Этого напоминанія и замѣчанія слишкомъдостаточно для того, чтобы произнестиприговоръ надъ этой умиротворяющей наукой. Археологическое значеніе этой наукитакже заслуживаетъвниманія: мы сохранилиее со времеиъ Аристотеля въ полной чистотѣ и неприкосновенности. Живучесть фразерства ясно доказывается этимълюбопытнымъ обстоятельствомъ. За теоріей словесностислѣдуетъ исторія русской литературы. Эта исторія, какъ и веѣ другія, представляетъсписокъ именъ, который навсегда останутся для ученика именами, ровно ничего собою не означающими. Жилъ-былъНесторъ, написалъ лѣтопись; жилъ-былъ Кириллъ Туровскій, написалъ проповѣдей много; жилъ-былъ Даніилъ-заточникъ, написалъ Слово Даніилазаточника; жилъ-былъ Серапіонъ, жилъ-былъ, жилъ-былъ, и всѣ они жили-были; и всѣ они что-нибудь написали, и всѣхъ ихъ очень много, и до всѣхъ нихъ никомунѣтъ дѣла, кромѣ гимназистовъи изслѣдователей старины. Когда дойдетъ дѣло до Ломоносова и Державина, тогда становитсяеще тошнѣе; приходится запоминать названія одъ и отрывки изъ нихъ, до которыхъ также дотыкаются только гимназистыи изслѣдователи. А ужъ когда доберутся до Пушкина, тогда надо спѣшить, потому что учебный годъ приходитъ къ концу; да и кромѣ того гимназистамъ не полагается знакомиться съ новѣйшей литературой подробнѣе, чѣмъ съ словомъ Даніила-заточника и съ державинской Фелицей. Читатель мой, вы—патріотъ, и я—тожепатріотъ; вы всей душой любите русскую литературу, и я тоже люблюеевсейдушой. Подопустимъ на минутупредположеніе, что нашивысокія чувства не помрачаютъ нашего проницательнаго ума; въ одну изъ такихъ предполагаемыхъсвѣтлыхъ минутъ прилоашмъ нерстъко лбу и подумаемъ: слѣдуетъ ли преподавать исторію русской литературы? Отрицательный отвѣтъ не замедлитъпривестинасъ въ ужасъ, потому что, пока мы будемъ размышлять, свѣтлая минута пройдетъ, и отвѣтъ врѣжется въ туманънашихъ чувствъ, какъ зловѣщая молнія. По если настанетъ еще свѣтлая минута, тогда мы непобоимся сознаться передъ собою, что дѣйствительно сохранять отъ забвенія именатакихълюдей, которыхъ идеи и поступки не имѣютъ уже никакого вліянія нанашуумственнуюжизнь,—трудъ тяжелый, неблагодарный и, кромѣ того, всегда безуспѣшный. Именаэтиудерживаютсявъпамяти учащихся только до вожделѣннаго дня послѣднягоэкзамена.Первыя впечатлѣнія дѣйствительной жизни смываютъ безъ слѣда всѣ тепличаыя растенія школы. Если случится, что молодой человѣкъ припомнитъ нечаянно какого-нибудь Вассіана Рыло, или Сильвестра Медвѣдева, или Аблесимова, Хераскова, Коетрова, или два-три стиха Тредьяковскаго, Ломоносова или Державина, то онъ только улыбнется и проговорить про себя или вслухъ: чортъ знаетъ, чему насъ учили! И это скажетъ молодой человѣкъ, потому что у насъ всегда случается, что юноша, окончившій курсъ ученія, становится тотчасъ непримиримымъ врагомъ той системы преподаванія, которую онъ испыталъ на себѣ самомъ. Это враждебное отношеніе учащагося или учивпіагося къ школѣ составляетъ у насътакое общее явленіе, къ которому мы совершенно приглядѣлись и въ которомъ мы не находимъдаже ничегоненормальнаго. А хорошо ли это явленіе? Пе доказываетъ ли оно само по себѣ, независимо отъ всякихъ другихъ доказательствъ, что вся система нашего образованія нуждается въ тщательномъ пересмотрѣ, и что она можетъ освѣжиться и усовершенствоваться только вслѣдствіе радикальнаго переворота? Если бы были недовольны теперешнимъ препо-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4