243 сочиненія д. и. Писарева. 244 только въ пѣсенкахъ «о серебрѣ п колыханіи соннаго ручья», или «о волнахъ ликующаго звука». Не думайте также, что въ одинъ разрядъ съ этими пѣсенками слѣдуетъ поставить только тѣ романыи повѣсти, которые изслѣдуютъ певысказанныя чувства и неразъясненныянедоразумѣнія, растерзавшія два нѣжныя сердца, изъ которыхъ одно принадлеліало существу мужескагоиола,адругое—такомуже существупола жевскаго. Это самыя невинныя видоизмѣненія ^чистаго искусства; ихъ улсе давно взяли на замѣчаніе, и кто попадется на эту удочку, тотъ обличитъ уже или крайнюю неопытность, или неисправимуюзакоспѣлость. Но развѣ мало другихъ видоизмѣненій, бодѣе утонченныхъ? Вотъ, напримѣръ, исполинъ-ловецъ,неутомимопреслѣдующій въ «Русскомъ Вѣстникѣ» всякую умственную ересь, толкуетъ горячо и пространно о «пляшущихъ блудницахъ», о «головкахъ и хвостикахъ недодѣланной мысли», о томъ, что опъ, московскій Немвродъ, часто превращающійся въ мычащагоНавуходоносора1 ), всѣхъ умнѣе, честнѣе и благонадежнѣе, и что онъ всякому честномучеловѣку будетъ смотрѣть прямо въ глаза до тѣхъ поръ, пока тотъ отвернется или сморгнегь. Что долженъ думать читатель, прикоторомъ производятся такія конфиденціальныя бесѣды, пересыпапныя столь загадочными выраженіями и столь неожиданными эксцентричностями? Онъ долженъ думать, что читаетъ лирическую пѣсню, и долженъ жалѣть о томъ, что эта пѣсня такъ длиннаи притомъ написана прозой, а не убаюкивающимъ стихомъ Фета. А вотъ, напримѣръ, платоническій любитель славянскихъидейвъ сотыйразъ повторяетъвъ своей газеткѣ, что наша цивилизація есть ложь и что свѣдѣпія о самой настоящей иравдѣ слѣдуетъ собрать въ самыхъ пыльныхъ архивахъи въ саыыхъ завалящихъ пещерахъ; и все-такионъ не представляетъ никакихъ достовѣрныхъ свѣдѣній и не собираетъ никакихъ матеріаловъ, а только, бія себя въ перси, лепечетъи выкликаетъ слово «ложь>, какъ всесильное заклинаніе противъ всѣхъ неблаголѣпій любезнаго отечества. Очевидно, что онъ изъ любви къ искусству пишетъдиѳирамбъ, и читателю опять-таки приходитсяпожалѣть, что онъ пишетъ его не стихами; во-первыхъ, онъ въ такоиъ случаѣ писалъ бы не такъбыстрои, слѣдовательно, не такъ много; во-вторыхъ, его читалибы еще меньше и осмѣивали бы больше^ чѣмъ читаютъ и осмѣиваютъ теперь. А вотъ, напримѣръ, хропикеръ «Отечественныхъ Записокъ» елсемѣсячно производите ипспекторскій смотръ прекраснымъ качествамъ своей собственнойвеликой души, и такъже ел:емѣсячно ироливаетъгорькія слезы надъ печаль1 ) Такъ какъ я человѣкъ очень добродѣтельный п украшать себя павлионыии перьямп не желаю, то я долженъ признаться, что унодоблвніе ыосковскаго атлета мычащему Навуходоносору взято мною на проката у Зайцева. нымизаблужденіями и чернило-пролитнымиссорамисвоихъжурнальныхъсобратовъ.Какъжаль, скажетъвсякій безпристрастныйчитатель, что этотъ добрый человѣкъ не пишетъ элегій. Его произведепія можно было бы пололшть на ноты, и ему сказали бы большое спасибовсѣ уѣздныя барышни, находящія, что «Черная шаль», конечно, романсъ безподобный, но что въ пемъ, къ сожалѣнію, недостаетъ современнаго колорита гражданской скорби. А 'весь легіонъ сотрудниковъ «Времени», всѣ эти Григорьевы, Страховы, Косицы и всѣ «ихъ же имена Богъ вѣсть», развѣ можно не признать ихъ жрецамичистаго искусстваи развѣ можно не поставить ихъ въ этомъ отношеніи гораздо выше Фета, Случевскаго, Майкова и Крестовскаго? Вся политика, наука и критика «Времени» составляютъ очевидно одну длинную, сладкую-пресладкую, нѣлсную-пренѣжную идиллію, написаннуювъ прозѣ Аѳанасіемъ Ивановичемъ собственно для того, чтобы изумить и обрадовать голубушку Нульхерію Ивановну въ день ея шестьдесятъ-седьмого 1) тезоименитства. Собственно, одна Пульхерія Ивановна только и должна была бы читать эту идиллію, а если у « Времени> было, какъ оно говорить, 4000 поднисчиковъ, то это доказываете только, что Пульхерія Ивановна у насъ на Руси составляетелицо не единоличное, а въ нѣкоторомъ смыслѣ коллегіальное. Да, чистое искусство, вытѣсненное задорными отрицателямиизъ области «сладкихъ звуковъ и молитвъ», немедленно влетѣло въ міръ «корысти и битвъ» и на этой новой почвѣ разрослось съ такой силой и быстротой, какой никто не могъ бы въ немъ предпололжгь. Читатель вѣроятно понимаете уже теперь, что я называю чистымъ искусствомъ, и посему я считаюнесправедливымъограничиватьобласть этого чужеяднаго растенія тѣмъ крошечнымъ палисадникомъ, въ которомъ разводятся для барской потѣхи эстетическія рецензіи, розовые романы и благоухающія стихотворенія. Какъ бы это было хорошо, кабы чистое искусство нроцвѣтало въ одномъ этомъ палисадникѣ; тогда молшо было бы уговорить и упросить всѣхъ задорныхъ критиковъ, чтобъ они совсѣмъ и не заглядывали въ этотъ палисадничекъ;пускайсебѣ растутъ и цвѣтутъ всѣ эти зеленыя милашки; они никого не трогаютъ, и ихъ пускай не трогаютъ. А теперь нельзя. Прете чистое искусство во всѣ стороны, и поневолѣ приходится изъ чувства самосохраненія преслѣдовать его въ томъ ^ Цифра 67 не пмѣетъ здѣсь никакого таинственнаго значенія. Она означаетъ только, что Пульхерія Ивановна была уже въ зрѣломъ возрастѣ, когда сожитель ея ноднесъ ей идиллію. Старый дѣдушка писалъ эту идиллію для старой бабушки. Каждый догадливый читатель вѣроятно давно уже замѣтилъ это обстоятельство по сивренноиу тону изложенія и по сладкой неопредѣленностп умствованій. Такъ и слышится на каждой строчкѣ: «охъохъ-оіъ! Всѣ-то мы люди, всѣ человѣкн!»
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4