55 СОЧИНЕНІЯ Д. И. ПИСАРЕВА. 56 обезпечить ее за собою. Редакторъ мой, конечно, замѣтилъ это, остался очень доволенъ моими стараніями, и мѣсяца черезъ два послѣ начала нашего знакомства мы уже были увѣрены, что не разстанемся безъ особенной необходимости потому что оба чувствовали, насколько мы полезны другь другу. Нечувствительно забралась ко мнѣ въ голову мысль, что эта работа можетъ поддерживать меня и послѣ выхода изъ университета. Стало быть, думалъ я, если даже я не отыщу себѣ прочной спеціальности, бѣда не такъ велика; жить можно. Чѣмъ яснѣй вырисовывалась для меня эта утѣшительная перспектива, тѣмъ сильнѣй я дорожилъ моей журнальной работой. Редакторъ поговаривалъ даже о томъ, что, когда я выйду изъ университета, онъ попроситъ меня быть его помощникомъ по редакціи. При мысли о такомъ повышеніи и благополучіи я чувствовалъ даже головокруженіе, и отвѣчалъ, опуская глаза, что я всегда готовъ служить нашему общему дѣлу. Между тѣмъ работа начинала дѣйствовать на меня не съ одной денежной стороны: я привязывался къ ней искренно п сильно. Я писалъ свои жиденькія и невинныя статейки съ такимъ увлеченіемъ, съ какииъ мнѣ никогда не случалось работать надъ біографіей Гумбольдта. Мнѣ было пріятно всматривайся и вдумываться въ чтеніе книгъ и журнальныхъ статей, потому что я видѣлъ передъ собой близкую и вполнѣ доступную цѣль этого всматриванія и вдумыванія. Мнѣ было пріятно развивать на бумагѣ мои мысли и взгляды, потому что они были дѣйствительно мои, и я вполнѣ понималъ, что я пишу; я всей душой сочувствовалъ тому, что я старался объяснить или доказать. Я не производилъ ничего новаго и оригинальнаго, но для меня это было и ново, и оригинально. Я не выписывалъ изъ книжки^ я не повторялъ чужихъ словъ, —я дѣиствительно самъ размышлялъ и, доходя путемъ собственнаго размышленія до общепзвѣстныхъ истинъ, я все-таки успѣвалъ сообщить этимъ истинамъ ту печать искренняго и живого убѣжденія, которая несомнѣнно свидѣтельствуетъ о томъ, что мысль дѣйствительно возникла въ собственномъ мозгу писавшаго. Поэтому работа моя была для меня привлекательна; я увѣренъ кромѣ того, что статьи мои, даже въ глазахъ постороннихъ читателей, не имѣли того утомительно-казеннаго характера, который имѣетъ обыкновенно повтореніе идей, обратившихся уже въ общее достояніе всѣхъ образованныхъ людей. Свѣжесть и искренность убѣжденія выкупали недостатокъ новизны; читатель могъ и долженъ былъ улыбаться наивному увлеченію автора, но эта самая улыбка, полунасмѣшливая, полублагосклонная, навѣрное мѣшала читателю зѣвнуть и, можетъ быть, побуждала его дочитать до конца. Впрочемъ, что бы ни дѣлалъ читатель —зѣвалъ или улыбался, — для меня это было все равно; я былъ доволенъ и счастливъ; умственная дѣятельность моя пробуждалась, и я умилялся надъ самимъ собою, какъ умиляется молодая мать надъ колыбелью своего новорожденнаго ребенка. Занятія славянскими и русскими древностями вѣжливо отходили въ сторону, хотя я все еще признавалъ ихъ занятіями главными и существенными. Мнѣ казалось, что я работаю такъ ревностно для журнала ради корысти,, изъ практическаго расчета, чтобы удовлетворить заказчика; но на самомъ дѣлѣ уже всѣ симпатіи были на сторонѣ журнальнаго труда, а филологической учености бросалось изрѣдка копеечное подаяніе, служившее только для успокоенія моей встревоженной совѣсти. Въ журнальной работѣ сосредоточились и существенные мои интересы, и источники умственнаго наслажденія, а ученыя занятія остались только священнымъ долгомъ; я вѣровалъ, что надо исполнить этотъ долгъ, но не видалъ, почему надо, и не находилъ эту необходимость пріятной. Ясно, что догматъ, не поддерживаемый ни разсудкомъ, ни чувствомъ, былъ просто мертвьшъ остаткомъ прошедшаго, которому предстояло рухнуть и разсыпаться въ прахъ. Для составленія моихъ библіографическихъ обзоровъ мнѣ приходилось читать много разно ■ образныхъ книгъ и статей, и мнѣ нравилось не только размышленіе и писаніе, но и пестрое чтеніе само по себѣ. Вся эта масса книгъ и статей составляла самый разнообразный сбродъ, но во всемъ этомъ сбродѣ чувствовалось то обаятельное вѣяніе жизни, безъ котораго не можетъ существовать самый мрачный изъ современныхъ журналовъ. Мнѣ пришлось прочитать много историческихъ статей Маколея, Прескотта и Мотлея, много педагогическихъ разсужденій, нѣсколько путешествій (напр., «Фрегатъ Паллада>,'Гопчарова, по Америкѣ —Лакіера, по Африкѣ—Ливингстона), нѣсколько книгъ по естественнымъ наукаиъ(наир., «Химія вседневной жизни» Джонстона, «Мсторія земной коры» Куторги, «Физическая географія» Гюйо, «Громъ и молнія> Араго). Наконецъ, въ 1859 году мнѣ пришлось говорить довольно подробно въ нашемъ журналѣ объ «Обломовѣ» и о «Дворянскомъ Гаѣздѣ». Словомъ, библіографія моя насильно вытащила меня изъ закупоренной кельи на свѣжій воздухъ, и этотъ переходъ доставилъ мнѣ грѣховное удовольствіе, котораго я не могъ скрыть ни отъ самого себя, ни отъ другихъ. Товарищи мои стали внушительно качать головами и предостерегать меня, говоря, что, конечно, журнальной работой заниматься позволительно для пріобрѣтенія матеріальныхъ средствъ, но что увлекаться ею не слѣдуетъ, потому что она отводить человѣка отъ науки и повергаетъ его въ пустословіе и въ пагубный дилетантизмъ. Мнѣ указывали съ соболѣзнованіемъ на поучительный примѣръ Добролюбова, который, видите ли, могъ бы быть дѣльнымъ ученымъ, а вмѣсто того сдѣлался пу-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4