37 НАША УНИВЕРСИТЕТСКАЯ НАУКА. 38 бытія, не вызывающія въ умѣ моемъ никакого опредѣленнаго представленія, и надо было называть ихъ съ саиоувѣренностью и въ то же время съ осторожностью, такъ чтобы читатель не замѣтилъ моихъ колебаній и не уличилъ меня въ какомъ-нибудь враньѣ. При такихъ условіяхъ писаніе статьи очень похоже на путешествіе по тонкому льду, который на каждомъ шагу трещитъ подъ ногами,- —• и на мѣстѣ стоять неудобно, и съ мѣста тронуться боязно. Однако я не провалился въ моей статьѣ, но надо знать, чего мнѣ это стоило; надо знать, что, сидя въ библіотекѣ, я иногда схватывался за голову обѣими руками, потому что голова шла кругомъ отъ судорожныхъ усилій моихъ наити настоящій смыслъ шарадъ и гіероглифовъ, заключавшихся собственно для меня въ книгѣ Гайма. Надо знать, какое это непріятное чувство —видѣть передъ собой нѣсколько «обственныхъ именъ, знать, что ихъ слѣдуетъ помѣстить въ статью, и чувствовать при этомъ, что можешь сказать о нихъ только то, что вычиталъ вчера въ книжкѣ; собственнаго мнѣнія не имѣешь; боишься употребить свой оборота или свой эпитета, потому что можешь провраться; и при всемъ этомъ соблюдаешь декорумъ и притворяешься передъ публикой, будто владѣешь вполнѣ обрабатываемымъ матеріаломъ. Точно будто ходишь на цыпочкахъ по темной комнатѣ и каждую минуту ожидаешь, что стукнешься лбомъ въ стѣну или повалишь ногой какую-нибудь затѣйливую мебель. И это мучительное чувство неловкости, притупляющееся со временемъ отъ упралспенія въ ^разерствѣ, дѣлаетъ честь тому, кто его испытываетъ. Это—естественное отвращеніе молодого ума къ шарлатанству и притворству. Но отвращеніе это скоро изгладилось бы, и искусство составлять фразы изъ непонятныхъ терминовъ и именъ развилось бы у меня до замѣчательной виртуозности, если бы за статьей о Гумбольдтѣ слѣдовали другія подобныя работы. Полюбуйтесь, читатели: кто насильно превращалъ меня въ скептика? Профессоръ Креозотовъ, который самъ вовсе не былъ скептикомъ. Кто вовлекалъ меня въ шарлатанство? Профессоръ Телицынъ, который самъ вовсе не считалъ себя шарлатаномъ. Такимъ образомъ два почтенные наставника внушали своему питомцу, одинъ—неуваженіе къ старшимъ, другой —неуважительное ббращеніе съ наукой и съ человѣческой мыслью. Ни тотъ, ни другой не хотѣли придти къ такимъ результатамъ, а между тѣмъ выходило такъ. Должно быть, въ это дѣло замѣшивался древній фатумъ. А еще вѣрнѣе и во всякомъ случаѣ проще то объясненіе, что руководители сами нуждались въ руководителяхъ, и притомъ не сознавали этого, и были довольны собою, —стало быть, въ этомъ отношеніи стояли ниасе тѣхъ студентовъ, которые чувствовали потребность совѣта и вразумленія. ХП. Мѣсяца три продолжалось писаніе статьи; недѣли три ушло на переписываніе. Когда все было кончено, Телицынъ объявилъ мнѣ, что есть еще сочиненіе о Гумбольдтѣ, которое я также долженъ принять къ свѣдѣнію. Я замѣтилъ ему, что, стало быть, придется передѣлать заново всю работу; на это онъ возразилъ, что передѣлывать не зачѣмъ, а что можно прочитать эту книгу Шлезіэра —«Воспомипаніе о Вильгельмѣ Гумбольдтѣ», и потомъ сдѣлать нѣкоторыя дополненія и вставки. Я покорился, получилъ отъ Телицына книгу, состоявшую изъ двухъ томовъ средняго сорта и дородства, и началъ дѣлать въ статьѣ своей дополненія и вставки. Много требовалось техническаго искусства для того, чтобы пришить эти новыя подробности и скрыть отъ читателя бѣлыя нитки. Въ душѣ моей начинала уже шевелиться досада противъ распоряженій моего руководителя. Видно было, что его деспотическое господство надъ моей мыслью начинаетъ колебаться. Какъ бы то ни было, работа моя была приведена къ окончанію; выдержки изъ нея прочтены съ успѣхомъ въ собраніи студентовъ, и ихъ приговоръ рѣшилъ, что статья моя заелуживаетъ быть помѣщенной въ студенческомъ «Сборникѣ». Значитъ, подвигъ совершенъ исамолюбіе удовлетворено. За окончаніемъ труда всегда слѣдуетъ время отдыха, когда трудившійся оглядывается на самого себя, повѣряетъ свои силы и отдаетъ себѣ отчета въ той пользѣ, которую принесъ ему оконченный трудъ. Біографія и характеристика Гумбольдта, какъ человѣка и ученаго, лежала передо мною въ пяти толстыхъ тетрадяхъ, и, глядя на эти тетради, я припомнилъ, что въ нихъ заключена вся моя умственная жизнь за шестнадцать мѣсяцевъ. Переводъ Штейнталя былъ начата въ декабрѣ 1856 года, а выписки изъ Шлезіэра окончены въ апрѣлѣ 1858 г. Что же далъ мнѣ этотъ упорный и продолжительный трудъ? Телицынъ смотритъ на меня, какъ на дѣльнаго молодого человѣка, и даже не прочь похвастать мною, какъ своимъ произведеніемъ; многіе студенты и нѣкоторые профессора изъ нефилологовъ знаютъ мое лицо и мою фамилію; работа моя печатается въ сборникѣ. Ну, а потомъ? Мнѣніе другихъ обо мнѣ возвысилось, но чѣмъ возвысилось мое дѣйствительное достоинство? Что я узна.ть? Да мало ли что! Узналъ я, что на свѣтѣ жили два брата фонъ-Гумбольдтъ — Вильгельмъ и Александръ; узналъ, у кого учился Вильгельмъ, съ кѣмъ былъ знакомъ, куда^ѣздилъ, какія нисалъ разсужденія и изслѣдованія; узналъ даже по нѣскольку мыслей изъ заиѣчательныхъ его произведеній. Все это —званія, на улпцѣ этого не подымешь. Если бы я пріобрѣлъ эти свѣдѣнія въ двѣ недѣли, то можно было бы сказать, что время не пропало даррмъ. Но придти Ѵѵо. 2*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4