Въ настоящей книі і і собраны миоголѣтнія работы но исторіи изученій русской народности, первонача.іьно номѣщаыійяся въ „Вѣстникѣ Европы" (1881 — 18 8 8 ) . Объединенныя здѣсь въ одно цѣлое, онѣ были вновь пересмотрѣны и въ ралличныхъ мѣстахъ болѣе или менѣе значительно дополнены. Русская этнографія только въ послѣднія десятилѣтія, почти только съ сороковыхъ годовъ, получила характеръ настояіцей на- учной дисциплины: до тѣхъ иоръ мы можемъ слѣдить только ея зародыши, первыя попытки, которыа, однако, во-первыхъ сохра- нили иногда и донынѣ цѣнность научнаго матеріала и во-вто- рыхъ имѣютъ несомнѣннып историческій интересъ какъ ступепи общественнаго самосознанія, приводившаго постепенно къ болѣе и болѣе глубокому пониманію собсгвеннаго парода и его жизни и наконецъ подготовлявшаго самую возможность точной, правильно постановленной науки. Въ э т у прежнюю пору еще не было этно- графіи какъ науки, но было несомнѣнное, часто глубоко серьез- ное стремленіе къ изученію народности, отражавшееся и на дру- гихъ отрасляхъ знанія, какъ исторія, и на развитіи литературы поэтической, имѣвшей для русскаго общества великую воспита- тельную силѵ. Исторія этихъ стремленій должна составить не- обходимое начало исторіи самой науки: въ этомъ смыслѣ исторія русской этнографіи должна быть начата съ первыхъ десятилѣтій XV III вѣка, съ Петровской реформы и съ первыхъ изученій руеской территоріи и населенія; здѣсь вообіце впервые возникаеть сознательная мысль объ изученіи народа и народности, раз- вившаяся позднѣе въ общественную дѣятедьность для народа и въ правильную науку.
IV Въ своемъ изложеніи мы останавливаемся на главнѣйшихъ фактахъ этой исторіи, именно на основныхъ явленіяхъ самой науки и на сопредѣльныхъ явленіяхъ литературы, вліявшихъ на ея движеніе: большія подробности, увеличивъ объемъ книги, сдѣлали бы ее менѣе доступной, — но мы желали бы распро- страненія историческихъ знаній о предметѣ, столь близкомъ интересамъ каждаго просвѣщеннаго человѣка, въ возможно бЬль- шемъ кругу читателей, а не въ одномъ тѣсномъ кругу кабинет- ныхъ спеціалистовъ. Эти подробности необходимы, однако, для спеціалиста и для каждаго приступающаго впервые къ изученію предмета, и онѣ собраны въ другомъ трудѣ, приготовляемомъ мною къ печати: это — систематическое обозрѣніе русской этно- графической литературы, въ формѣ библіографическаго указателя. Это обозрѣніе, какъ я надѣюсь, доставитъ изслѣдователямъ не- безполезный подборъ фактовъ и справокъ, какого не могла бы дать собственная исторія науки, а для приступающихъ къ изученію предмета послужитъ руководптелемъ въ обширной массЬ разно- роднаго матеріала, въ которомъ начинающій обыкновенно только съ трудомъ можетъ осмотрѣться, долго не имѣя возможности со- ставить себѣ отчетливаго понятія о цѣломъ составѣ избранной имъ и полюбившейся науки. Изданіе всѣхъ четырехъ томовъ настоящей книги я падѣюсь окончить въ теченіе года, и затѣмъ предполагаю приступить къ окончательной редакціи и изданію систематическаго обозрѣнія. Маргь, 1890. А. П ы п и н ъ .
СОДЕРЖАНІЕ. Предисловіе. Введеніе. Стр. 1—15. 1’лава I .—Общій обзоръ изученій иародностн н результать ихъ въ соврехенимхъ понят іяхъ . Стр. 17—50. Стремлеиіе къ изученію народности. стр. 17. Иервые проблески критическаго отиошенія къ народной жизни: Кото- шиіинъ, Крижаничъ, Посошковъ, стр. 19. Зиаченіе Академіи наукъ, 19. Дѣятельность Гер. Фр. Миллера, 20. Московскій университеть, 21. Татищевъ, 22. Времена имп. Екатерины II, 23. Новиковъ и Радищевъ, 25. «Исторія Государства Россійскаго», Карамзина, 27. Разысканія аріеографическія, 29. Первыя этнографическія работы: Снегиревъ, Сахаровъ, Терещенко; Цертелевъ, Срезневскій, Максимовичъ и пр., 30. Изученіе славянства, 31. Новая историческая школа, Соловьевъ и пр., 33. Основаніе Географическаго Общества; Второе Отдѣленіе Академіи; но- вѣйшее развитіе филологія и этнографіи, 34. Изученіе раскола, 36. Результаты изученій — сближеніе общества съ интересами народа, 38. Глава П .—П онят ія о народности въ XVIII вѣкѣ. Стр. 51—77. Поворотъ въ русской жизни послѣ реформы; два склада нравовъ и двѣ литературы, стр. 51. Отношеніе новаго образованія къ народности, 57. Псевдо-классицизмъ, пренебрегающій на]юдпостью, 59. Другое теченіе, нсюдящее изъ живого бытового преданія, стр. 60, под- держаннаго литературными вліяніями, 64. Чулковъ, 65. Собраніе народной пѣсенной музыки, Прача. 70. Народныя онеры, 71. Народные обычаи, миоологія: Поповъ, Чулковъ, Глинка, Кайсаровъ и пр. 72.
Ѵі Записи пѣсенъ, 75. Начало историческаго знаиія, 76. Глава Ш .—ХѴШ вѣкъ. Научныя изслѣдован ія Россіи . Стр. 78— 112. Забытая дѣятельность ХѴШ-го вѣка, стр. 78. Труды Петра В., относящіеся къ введенію науки и къ научному изслѣ- дованію Россіи, 79. Вліяніе занадной науки; географическія изысканія; труды Мессершмидта, стр. 82, Штраленберга, 84. Расширеніе научнаго ннтереса къ Россіи въ Европѣ, 85. Откуда набирались дѣятели русской науки? 87. Поѣздки для обученія за границу, 88. Десницкій, 91. Какъ прививалась наука? 92. Дальнѣйшее расширеніе географическаго знанія: Кириловъ, Бюшингъ, Бакмейстеръ, Сергѣй Плещеевъ и пр., 95. Географическіе словари: Полунинъ, Щекатовъ, 98. Ученыя экспедиціи ХѴІІІ-го вѣка и трудности ихъ исполнеиія, 99. Камчатская экспедиція: Берингъ, Стеллеръ, 101. Сибирская экспедиція Миллера и Гмелина старшаго, 103. Гмелинъ младшій, Фалькъ, Георги, Гильденштедтъ, 105. Палласъ, 106. Кириловъ, Крашенниковъ. Лепехинъ, Озерецковскій, Иноходцовъ, Соко- ловъ, Зуевъ, Севергинъ, 108. Глава IV .—ХѴШ вѣкъ. Н аука и народность. Стр. 113—160. Отношеніе науки къ жизнн: раціоналистическое и утилигарное; «Ду- ховный Регламеятъ»; Ломоносовъ, 113. Обзоръ русскихъ ученыхъ путешествій. «Дневныя Записки» Лепехина, 119. Озерецковскій, 124. Иноходцовъ, Севергинъ, 126. Мѣстныя опиеанія. Рычковъ, 127. Крестининъ, Ооминъ, 128. Рубанъ, 129. Значеніе ученыхъ экспедицій и вліяніе науки на развитіе національ- наго самосознанія, 131. Исторіографія прошлаго вѣка, 134. Татищевъ, 135. Историческіе труды Миллера, 142. Болтинъ, 147. Глава V .—X VIII вѣкъ. Наука и народность: языкъ народ- ный н литературный. Стр. 161—202. Переворотъ въ литературномъ языкѣ со времени реформы, 161. Ломоиосовъ. 165; Тредьяковскій, 168. Ученыя общества для рѣшенія вопроса о языкѣ; Россійское собраніе нри Академіи наукъ; Переводческій денартаментъ: Вольное Россійское собра- ніе, 172. Протоіерей Петръ Алексѣевъ, 174.
VII Россійская академія, 177— 192. Кяягиня Дашкова. 178. Румовскій, Лепехипъ, Озерецковскій, и пр., 180; Болтпнъ, 185. Отношеніс къ народному языку; языкъ областной, 186. «Словарь всѣіъ нзвѣстныіъ языковъ», имп. Екатерины, 190. Начало исторіи литературы: Коль, 192; Дамаскинъ Рудневъ, 194; На- узе, 196. Образователъные результаты реформы, 196. 1'лава V I .—Алсксандровскія врѳмсна. Стр 203—232. Вопросъ о крѣпостномъ правѣ въ концѣ XVIII и началѣ XIX вѣка; отридаяіе его у Радищева и консервативпая идиллія Карамзипа, 203. «Исторія Государства Россійскаго», 215. Романтизмъ; этнографическіе интересы вь поэзіи: Жуковскій, 218. Научное движеніе; асторія и археологія; меденатство графа Румян- цова, 222. Кирша Даниловъ и Калайдовпчъ, 226. Славянскіе интересы, 230. Глава V II .—Н. И. Надеждинъ . Стр. 233—275. Оффиціальная народность, 233. Біографія Надеждина, 234. Литературные взгляды Надеждипа: классицнзмъ и [юмантизмъ, 237; исторія и романъ, 241: состояніе русской поэзіи, 247; европеизмъ и народ- ность, 248; историческая судьба русской литератѵры, 250; ея общественное ноложеніе, 256; литературная обработка малороссійскаго нарѣчія, 260; ли- тературная народность, 261. Прекращеніе журнала «Телескопъ», ссылка и новые труды Надеж- дпна. 268. Дѣятельность въ Географическомъ Обществѣ, 266. Работы по расколу, 269. Ходъ развитія, 271. Глава VIII.—И . П. Сахаровъ. Стр. 276—313. Біографія Сахарова. 276. Историческія мнѣнія Сахарова, въ его «Воспоминаніяіъ», 283. Понятія о народноети, 288. «Сказанія русскаго народа», 292—311. «Миоологія», 293; чернокнижіе, 296. «Пѣсни русскаго народа», 300. Былины, 305. Сказки, 306. Характеръ этнографическихъ работъ Сахарова, 311. Глава IX .—Снегнревъ Пассекъ . Д аль . Стр. 314—355. Оффиціальная народность, 314.
ѴІИ Біографія Снегирева, 316. Ученыя работы: «Русскіе въсвоихъпословицахъ», 321. «Русскіе просто- иародные праздники и суевѣрные обряды», 323. Лубочныя картивки, 325. Труды археологическіс, 326. Вадимъ Пассекъ. Біографія, 329. «Путевыя записки», 332. «Очерки Россіи», 339. Даль. Біографія, 340. Трѵды по этнографіи, 343. «Толковый Словарь», 345. Пословицы, 341. Повѣрья, 354. Г л ав а X. —Археологичоскоо народол юбіе.—Н ачало мало- русскон э т нограф іи .—Внѣ іпнсе положон іе народныхъ изученій. Стр. 356—389. Журналъ «Маякъ» 1840—45 г., стр. 356. Савельевъ-Ростиславичъ, 362. Морошкинъ, 367. Изученія малорусскія: кн. Цертелевъ, Максимовичъ, Срезневскій; отно- шеніе Бѣлинскаго къ малорусской литературѣ, 372. Внѣшнее положеніе этнографіи: недостатокъ правильной школы съ одной стороны. и съ другой стѣсненія цензурпыя: взгляды гр. Уварова; положеніе Сахарова, Кирѣевскаго, Бодянскаго и пр., 376. Г лава X I .—Этнографичеек іе элементы въ литературѣ огь Пушкина до 50 -хъ годовъ. Стр. 390—424. Вопросъ о національномъ значеніи Пушкина, 390. Частное значеніе его произведеній для изученій народныхъ: труды исто- рическіе, 399; отношеніе къ этнографіи, 402. Теоретическія понятія того времени объ искомой народности: Плет- невъ. Рѣчь о народности, 410; Терещенко, 413. Загоскинъ и Лажечниковъ, 414. Даль, 416. Лермонтовъ, Гоголь, 419. Литература послѣ Гоголя; наступающій поворотъ въ изученіяіъ на- родности, 423.
ВВЕДЕНI Е. Имя народа теперь у всѣхъ на устахъ. Люди совершенно про- тивоположныхъ воззрѣній говорятъ о немъ, ссылаются на него въ подтвержденіе своихъ идей, пыставляютъ заботу о „народѣ“ осяова- ніемъ своихъ общественно-политическихъ меѣній и плановъ. Въ то же время литератѵра наполняется массой равнообразныхъ изученій народнаго быта, научныхъ и беллетристическихъ. Какъ ни отрадно, повидимому, это обращеніе къ народу, оно и прежде могло иной разъ возбуждать недоумѣнія, а въ посдѣднее время особенно наводитъ на печальныя размышленія *). Подъ видомъ любви къ народу слишкомъ часто прячется полное безучастіе къ его самымъ основнымъ интересамъ; мнимыми заботами о его благо- состояніи прикрывается пренебреженіе къ нему, или прямо крѣпост- ническія вожделѣнія къ его экономическому и общественному нора- бощенію; или, даже при искреннемъ желаніи народнаго блага, это благо понимается нерѣдко самымъ превратнымъ образомъ, что опять можетъ кончаться только вредомъ для народа. Тѣмъ не менѣе, при всей отвратительности лицемѣрнаго злоупотребленія именемъ народа, при множествѣ злоупотребленія невѣжественнаго, въ этомъ распро- страненіи интереса къ народу есть однако другая, глубоко-искрен- няя и серьезная сторона, которая даетъ свѣтлыя надежды хотя на будущее. Несомнѣнно, въ этой лучшей сторонѣ сказывается, хотя бы въ начаткахъ, народно-общественное самосознаніе, предчув- ствуется великая историческая задача, предлежащая обществу—и безъ рѣшенія которой грозитъ бѣдствіе самому національному суще- ству: сознается нравственный долгъ образованнаго меньшинства къ народной массѣ и отсюда необходимость серьезнаго изученія. *) Инсано гь 1881 г. исг. этноіт. 1
2 ВВЕДЕНІЕ. Историческая задача общества ясна: это — стремиться къ тому, чтобы народъ избавился, наконецъ, хотя отъ крупнѣйшихъ тягостей своего нынѣшняго существованія; получилъ возможность правильнаго развитія своихъ матеріальныхъ и нравственныхъ силъ и возможность выйти изъ умственнаго младенчества; сознать и осуществить свои обществеиные и политическіе идеалы. Въ томъ смѣшеніи и противорѣчіи понятій, о какомъ мы упоми- нали, фальшивое употребленіе имени народа не есть только резуль- татъ иолитической злонамѣренности обскурантизма, но бываетъ и просто слѣдствіемъ недостаточнаго знанія. При множествѣ сдѣлан- ныхъ изученій, онѣ далеко не усвоены обществомъ настолько, чтобы повліять па ходячія представленія, и до сихъ норъ не только въ массѣ такъ-называемаго образованнаго общества, но и въ литератѵрѣ держится много старыхъ понятій временъ крѣпостныхъ и поли- цейскихъ, много предразсудковъ, недодуманныхъ положеній, или вообще нежеланія, или неспособности къ критикѣ, и этимъ пользуются обскуранты для тенденціозныхъ цѣлей. Съ другой стороны незна- ніе народной жизни, недостатокъ изученій по нѣкоторымъ сторонамъ народнаго быта, или слабое вниманіе къ тому, что уже нѣсколько изучено, составляютъ источникъ ошибокъ и въ средѣ людей добро- совѣстныхъ. Поспѣшный идеализмъ, идущій изъ естественнаго же- ланія создать полное теоретическое и поэтическое воззрѣніе, при- бавляетъ свою долю ошибокъ. Въ числѣ подобиыхъ предразсудковъ и заблужденій въ послѣд- нее время съ особенною назойлпвостью повторяется, въ искаженномъ видѣ, старая славянофильская теорія о совершенной исключитель- ности русской народности, о зловредности Петровской реформы. будто-бы оторвавшей нашу исторію отъ народа и ему измѣнившей, о происшедшей отсюда „измѣнѣ“ народу всей нашей послѣ-петров- ской образованности, и т. д. Крайности старой теоріи были давно указаны и она потеряла убѣдительность для тѣхъ, кто способенъ къ здравой исторической критикѣ. Но и до сихъ поръ эта точка зрѣнія находитъ себѣ приверженцевъ или подражателей заявле- ніями объ ея будто бы чието „русскомъ“ направленіи, о представ- ляемомъ ею яистинномъ“ патріотизмѣ, и спутываетъ понятія у мно- гихъ, которые не умѣютъ отдать себѣ яснаго отчета въ ея смыслѣ. Наши взгляды прямо иротивоположвы этому ученію. Мы не дѵ- маемъ, чтобы съ Петровской реформой въ русской исторіи происхо- дилъ перерывъ и измѣна, а напротивъ думаемъ, что въ ней соверша- лось прямое продолженіе и развитіе нашей исторіи; принятіе евро- пейской образованности было не ошибкой, а необходимостыо. Отда- леніе образованныхъ классовъ отъ народа, которое дѣйствительно
было и есть, во-первыхъ, происходило не столько огь образованія высшихъ классовъ, сколько отъ подавленія низшихъ крѣпостпымъ и канцелярскимъ у г нетевіемъ: образованіе, конечно, проводило извѣ- стную черту между вародными слоями, но такая черта вездѣ и всегда неизбѣжна межд у людьми сословіями, нрошедшими школу и не имѣвшими ея; такой черты не можетъ не быть между людьми, кото- рые отличаются всѣмъ складомъ теоретическихъ понятій; во-вгорыхъ, это отдаленіе началось даже раныне Петровской реформы, именно, когда начали п р обиваться первые признаки науки (европейской, лотому что другой не было и пока еш,е нѣть). Было много говорено о томъ, что при всѣхъ гягостяхъ, которыхъ стоила реформа, имевно къ ней сводится все, ч то въ нослѣдніе два вѣка было сдѣлано цѣниаго для національнаго существованія и раз- витія; громаднов расширеніе территоріи, пріобрѣтенпой для разселе- нія и дѣятельности русскаго народа; распространеніе нракгическихъ знаній, которое помогало этой дѣятельности; политическое значеніе Россіи въ средѣ европейскаго и азіатскаго сосѣдства; развитіе пауки и литературы и проч.; было замѣчепо и то, что многое бѣдственное въ нашей жизни оставалось отъ неполноты реформы, отъ реакціон- наго застоя и невѣжества, нитавшихся воспоминаніями „самобытной“ старины ХVІІ вѣка. Но одно историческое явленіе, великой важно- сти, мало обращало на себя вниманіе,—что новѣйш >я обраюыанносіпь и была именно могущественнымъ побужденіемъ и средствомъ къ достиженію того національнаго самосознанія, которое одно можетъ обѣщать полноту народнаго развитія—и представителями котораго покушаются теперь выставить себя тѣ самые, кто отрицается огъ Петровской реформы и кляпетъ принесенную ею образовапность. Изученія національныя, именно изученія народа и народности. съ цѣлью научнымъ образомъ постичь характеръ и жизнь народа, какъ основу національности и государства, и указать истекающія изъ нихъ начала, особенности и современныя п о требности обще- ственнаго развитія—стали предметомъ внимапія у ч еныхъ и полити- ковъ только въ новѣйшія времена евронейской образованности; націо- нально-политическія движенія съ конца прошлаго вѣка сдѣлали тенерь эти изученія и предметомъ общаго кнтереса, и вопросомъ науки. Исторія новѣйшихъ вѣковъ стала тѣснѣе и чаще сталкивать на- роды въ дружеекихъ и враждебныхъ встрѣчахъ; нолитическая мысль государственныхъ практиковъ и теоретиковъ выходила за предѣлы своего народа, искала общихъ принциповъ и усматривала племен- ныя особенности; въ исторической наукѣ мало-по-малу выростала по- требность дать раціональное объясненіе разбросаннымъ фактамъ исто- ріи. Въ ХѴІІ-мъ вѣкѣ у ж е ставится вопросъ о философіи исторіи. і* КВЕДЕНІЕ. 3
4 ВВЕДЕНІЕ. Восемнадцатый вѣкъ, при всемъ отвлечениомъ и космополитияескомъ складѣ его общественныхъ теорій, встрѣтилъ въ исторіи вопросъ о „нравахъ“, т.-е. другими словами, о племенныхъ отличіяхъ, о народ- ности. Полигисторы, которыхъ было такъ много въ XVIII столѣтіи, стали обращать вниманіе на бытовыя черты, на народную старину, и дали начало тому археологическому и этнографическому собира- нію, которое слагается въ нашемъ вѣкѣ въ правильную науку. Вни- маніе къ народнымъ массамъ выростало и изъ научнаго интереса, и изъ либерально-филантроническихъ теорій вѣка и предшествій роман- тизма, и изъ возникавшаго внутренняго политическаго броженія евро- пейскаго запада. Усилившіеся протесты противъ стараго феодализма, укрѣпивъ политическое сознаніе въ „третьемъ“ сословіи, пролагали пѵть и для „четвертаго“, для идеи цѣлаго народа, свободнаго и равноправнаго. Европейскія событія нашего вѣка дали этому движе- нію еще болѣе крѣпкое основаніе и расширили его идею до господ- ствующаго принципа,—съ одной стороны національно-политическаго. съ другой демократическаго. Быстрое развитіе культуры и экономиче- ской дѣятельности, сильныя столкновенія политическія потребовали вездѣ напряженія національныхъ силъ, которое еще ускоряло ростъ общественнаго мнѣнія и сх нимъ демократическихъ стремленій: требо- валось возвысить производительность народныхъ силъ и по необходи- мости расширить народныя свободы и просвѣщеніе. Косвенное, но несомнѣнное вліяніе этого процесса оказалось у насъ въ освобожде- ніи крестьяпъ. Параллельно съ движеніемъ демократическимъ, шло движеніе національностей, которое обнаруживалось возбужденіемъ націо- нальныхъ стремленій даже у такихъ племенъ (какъ многія славян- скія), которыя уже не считались между живыми. Это обращеніе къ идеѣ народа въ области политической и обще- ственной сопровождалось въ литературѣ необычайнымъ оживленіемъ, цѣлымъ переворотомъ, который создалъ новыя направленія въ поэзіи и рядъ новыхъ спеціальныхъ отраслей въ наукѣ. Такъ называемый романтизмъ былъ, въ извѣстномъ смыслѣ, демократической реак- ціей противъ аристократическаго псевдо-классицизма и велъ къ тому, чтобы дать въ литературѣ мѣсто почти нетерпимой дотолѣ народной жизни и народному творчеству. Романтическое движеніе, въ разныхъ оттѣнкахъ, охватило всю Европу. Литература измѣня- лась въ содержаніи и въ формѣ; преобразовывался самый языкъ— въ богатыхъ, о5работанныхъ литературахъ въ книгу проникали не только народный языкъ, но даже провинціальныя нарѣчія. Въ созна- ніе общества входили этимъ путемъ представленія, прежде незна- комыя литературѣ, элементы еще недавно презираемые; общество знакомилось съ народною жизнью лицомъ къ лицу, въ ея самыхъ
ВВЕДЕНІЕ. 5 скрытыхъ слояхъ и закоулкахъ; поэзія находила здѣсь богатыя темы для мягкой, увлекающей идилліи и для потрясающей драмы и ро- мана, питала общественное чувство благороднѣйшими ваушепіями любви къ народу. Въ области науки интересъ къ народу произвелъ множество въ высокой степени любопытныхъ и поучительныхъ изы- сканій, которыя давали новый видъ исторіи и вносили новое пони- маніе народной жизни въ общественное сознаніе. Таковы были изу- ченія въ области исторіи, ф и лологіи, этпографіи, антропологіи, миво- логіи, языка,—какъ въ единичныхъ народностяхъ, такъ и сравни- тельно. Послѣдпія десятилѣтія нынѣшняго вѣка принесли богатый научпый матеріалъ, съ которымъ впервые становится доступнымъ внутренній смыслъ народной исторіи. Работа теперь въ полномъ раз- гарѣ, и новѣйшая наука ставитъ уже вопросъ о „народной психо- логіи“ . Таково было европейское движеніе, какъ видимъ, еще весьма недавнее. Съ извѣстнымъ различіемъ въ частныхъ условіяхъ, параллельпое движеніе къ освободительно-народнымъ идеямъ представляетъ и ис- торія нашей образованности со временъ реформы. Съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ реформа открывала новыя средства для внѣшняго госу- дарственнаго развитія силъ русскаго народа и, п о ки н у въ старую національную исключительность (въ чемъ и видятъ мнимую „измѣну“ народу), расширила (хотя часто только съ своими тѣспо утилитар- ными цѣлями) притокъ образованія,—съ тѣхъ норъ въ средѣ обще- ственной возникаетъ, въ дополненіе, а иногда и въ противоиолож- ность или исправленіе внѣшне-государственныхъ мѣръ, и постоянно растетъ самостоятельное стремленіе къ внутреннему національному сознанію, стремленіе усвоить и переработать новыя пріобрѣтенія науки къ пользамъ народной массы, къ ея возвышенію умственному, нравственному и общественному. Какъ только образованность начала установляться, она старается освободиться отъ тѣсныхъ утилитар- ныхъ рамокъ, какія ей обыкновенно ставились, изъ книжной схола- стики направляется къ жизни и къ народнымъ интересамъ. Литера- тура ХѴІіІ-го вѣка, построенная заново на иностранныхъ образцахъ, съ каждымъ шагомъ однако все болѣе и болѣе входитъ въ жизнь, становится выраженіемъ ея лучшихь движеній, нреобразовываетъ старый искусственный книжный языкъ вліяніями живой народной рѣчи и т. д. Эта образованность прошлаго вѣка, которую съ такимъ легко- мысліемъ обвиняли въ отступничествѣ отъ народа, папротивъ, своими лучшими силами стремилась служить его п р о свѣщенію, матеріаль- ному и нравственному освобожденію. Это была несомнѣнная иетори-
6 ВВЕДЕНІЕ. ческая заслуга нашей образованности съ XVIII вѣка и донынѣ. Обви- неніе въ измѣнѣ, взводимое на нее, есть историческая кдевета. И слѣдуетъ еще замѣтить, что эта задача, которую наша образован- ность прошлаго столѣтія ставила себѣ, была совершенно новая, гдѣ не было передъ ней стараго опыта и руководства. Московская Русь не дѣлала этого дѣла. Иной разъ приходилось встрѣчать и самыя серьезныя препятствія этому дѣлу, когда сама правительственная власть объ этомъ думала мало или прямо этому противолѣйствовала. Образованность XVIII вѣка начинала совершенно новое дѣло, всего чаще предоставленная самой себѣ, подъ Дамокловымъ мечомъ про- извола. Насъ прервутъ иные негодующимъ замѣчаніемъ: какъ, древняя Русь не имѣла самосознапія, Русь, носившая въ себѣ ту глубину христіанской мысли, ради остатковъ которой только и существуетъ новая Россія; Русь, создавшая евоей „національной“ политикой единство народа и сильное государство, самобытное и не слушавшееся Запада; Русь, не знавшая „средостѣній“; Русь, чувствовавшая себя какъ одинъ человѣкъ противъ всякаго недруга, политическаго и религіоз- наго, противъ католичества и „культуры“ Запада (вѣроятно уже тогда начавшаго прогнивать)? и т. д. Да, дѣйствительно, древняя Русь и старая московская Россія не имѣли того самосознанія, о которомъ мы говоримъ. Старая, до-Пет- ровская Россія относительно Россіи новой представляетъ то же раз- личіе, какъ Европа среднихъ вѣковъ относительно новой Европы. Средневѣковая Европа также имѣла свое самосознаніе, какъ и древняя Россія, но это было самосознаніе совсѣмъ иного рода—инстинктивное, не доконченное, какъ сознаніе ребенка или юноши сравнительно съ сознаніемъ человѣка зрѣлаго и л и приходящаго въ зрѣлость. Начать съ того, что средневѣковая Европа, какъ и московская Русь, не были способиы къ понятію народной цѣльности, вслѣдствіе феодальнаго, или подобнаго, порабощен ія и безправности народныхъ масеъ. Эти массы были рабочая сила. которая считалась только какъ сила матеріальная. но пренебрегалась въ общественномъ смыслѣ, точно низшая раса: о нравственномъ ихъ правѣ не могло быть рѣчи: онѣ шли туда, куда ихъ вели, дѣлали то, ч т о приказывалось. То, что можно было назвать національной идеей, могло относиться только къ классамъ привилегированнымъ. Въ средніе вѣка и въ Епропѣ. п у насъ національность была гораздо меньше сознаніемъ, нежели чув- ствомъ и инстинктомъ. Въ цвѣтущія времена католицизма едва ли не выше всего стояло въ этомъ представленіи чувство религіозное: запад н а я Европа къ чужому ей міру отвосилась какъ „христіанство1'
ВВЕДЕНІЕ. 7 (сЬгё(іепІё) къ не-христіаиствт, именно къ византійской „схизмѣ“ и къ азіатскому магометанству; еи короли были „христіанпѣйшіе" и „апостоличегкіе*. Древняя Русь такимъ же образомъ всего рѣзче противополагала свое истинпое православіе „поганой латыни“ и „не- вѣрному бусурманству“. Народность эмпирически опредѣлялась язы- комъ; но близость или даже полное единство народностей по языку не связывала ихъ, не внушала имъ политическаго стремленія другъ къ другу, какъ части стремятся къ объединенію въ цѣлое,—выше этого чувства стояло не только религіозное соображеніе (русскіе ка- толики или уніаты считались какъ будто совсѣмъ не русскими, — даже и не въ средніе вѣка католики французы истребляли своихъ протестантовъ, какъ враговъ), но даже просто политическая граница (западный русскій, хотя и православный, былъ для москвича „Лит- вой“ , а южные русскіе „черкасами“). Въ Руси до-татарской націо- нальное сознаніе цѣлаго въ этомъ отношеніи было, пожалуй, яснѣе, чѣмъ во времена московскаго царства. Другая черта неиолноты національнаго сознанія была въ томъ, что національность сознавала себя въ тѣ вѣка липіь въ одиночествѣ, въ своихъ исключительныхъ предѣлахъ. Знали и противополагали себя только ближайшему сосѣдству — всего чаще враждебво, вслѣд- ствіе старыхъ и новыхъ военныхъ столкновеній, религіознаго раз- личія; международное знакомство ограничивалось, кромѣ диплома- тическихъ сношеній. ьѣдомыхъ только власти, слабо развитыми тор- говыми связями, и при ограниченности или полномъ отсутствіи спо- шеній культурныхъ и образовательныхъ, народы мало знали другъ друга и не опредѣляли своей особности въ этомъ отношеніи, или опредѣіяли ее только голымъ отрипаніемъ всего чужого... Для старой Россіи все западно-европейское было безразлично „нѣмецкимъ” или „фряжскимъ“: этотъ послѣдній терминъ дожилъ отъ далекой древ- ности до самаго конца XVII вѣка, не получивъ ближайшаго опре- дѣленія! Изъ этого „нѣмецкаго" и „фряжскаго" извѣстны были лишь случайныя черты, и неизвѣстны — главнѣйшія; понятно, что старая національиость не могла сознать себя относительно этого чуждаго міра, гдѣ однако совершались великія созданія мысли и художе- ственнаго творчества,—которыя она должпа была для своего еобствен- наго развитія (и послѣ чувствовала сама потребность) себѣ усвои- вать... Народное сознаніе или представленіе народа о евоей жизни не оставались неизмѣнными или тожественными и относительно быта по- литическаго и общественнаго. Обыкновенно говорится, что народъ самъ создаетъ формы евоей государственности. и такимъ самымъ подлиннымъ и характеристиче-
8 ВВЕДЕНІЕ. скимъ создаиіемъ русскаго народа считается въ славянофильской школѣ московское царство. Въ извѣстномъ смыслѣ эта теорія спра- ведлива, но лишь въ цѣломъ и широкомъ, а не въ частномъ смыслѣ: англичанамъ отвѣчаетъ ихъ свободная конституція, туркамъ ихъ безобразная деспотія и т. п.; но, чтб, напр., соотвѣтствуетъ фрапцу- замъ,—республиканское ли правленіе, которое они имѣютъ теперь; на- полеоновская ли имперія, орлеанская или бурбопская монархія и т. д.? Дѣло въ томъ, что у пародовъ, мало или совсѣмъ не развивающихся, государственныя формы могутъ оставаться неподвижны цѣлыми вѣ- ками и поэтому считаться отвѣчающими народному характеру и по- требностямъ,—такъ неподвижпа турецкая деспотія; но формы евро- пейскихъ государствъ не отличались вовсе этою неподвижностыо, и сама англійская конституція, — очень прочная нотомѵ, что еще съ средиихъ вѣковъ обезпечивала удачпо нѣкоторыя общественныя сво- боды,—постоянно, однако, развивалась и донынѣ развивается по воз- растающимъ требованіямъ времени. Европейскія общества пережили нѣсколько весьма несходныхъ государственныхъ состояній; въ дан- ное время, каждую временную форму государства приверженцы ея считали, конечно, единственной соотвѣтствующей характеру страны и народа. Въ наше время мы видимъ, что формы самыя естественныя, какихъ слѣдовало бы ждать по здравому смыслу, какъ объединеніе ІІталіи. достигаются только теперь послѣ тысячелѣтней исторіи, — между тѣмъ тридцать лѣтъ назадъ, не далѣе, считались совершенно естественными безсмысленный деспотизмъ въ Неаполѣ, папа съ фран- цузскими войсками въ Римѣ, австрійцы въ Миланѣ и Венеціи, и т. д. Наша исторія знаетъ не одну форму государственнаго быта: бытъ федеративныхъ земель, вѣчевыя народоправства, великіл княженія, московское единовластительство по образцамъ византійскому и ордын- скому, одно время съ полу-независимой іерархіей, имперію съ бюро- кратическимъ управленіемъ и крѣпостнымъ народомъ, имперію съ поставленными задачами широкон общественной реформы... Это былъ историческій процессъ, гдѣ отдѣльный моментъ выражалъ только наиболѣе настоятельпыя потребности данной эпохи или преобла- даніе того или другого общественнаго слоя,—и могъ бы считаться выраженіемъ цѣлой національной бытовой идеи лишь настолько, па- сколько удовлетворялъ потребностямъ цѣ.іаю народа. Могла л и счи таться такой окончательной формой та, которая правила восточнымъ деспотизмомъ и основала крѣпостное рабство народа? Очевидно, что московская форма государства и общестпеннаго быта была форма историческая и тѣмъ самымъ временная; воівращеніе къ ней можетъ быть мечтой или необузданнаго политическаго фанатизма, или про- стого невѣжеетва. Эта бытовая форма не м ож еть слѣдовательно счи-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4