ломоносовъ. тр е д ь я ко в с к ш . 109 ницы между двумя эдеменгами языка, какъ скоро литература все больше цриближалась къ жизви и должна была говорить языкомъ чривычиымь для обіцества: обіцество все-таки не говорило по-сла- вяиски; въ разговорномъ языкѣ сами законодатели н е все признавали низкимъ и дѣлали предположеніе о какомъ-то среднемъ уровнѣ языка, который, хотл и не былъ церковнымъ, однако, мот ъ быть допущенъ въ книгу безъ ущерба ея приличію и достоинству. Этотъ средній уровень былъ, очевидно, языкъ возникавшаго тенерь внервые болѣе или менѣе образовашіаго общества, языкъ, выроставшій уже подъ вліяніемъ книжнаго знанія и терявшій патріархальную грубоватость простонародной рѣчи :). Формы и обороты этого языка еще не уста- новились, и законодатели нотратили не мало хлонотъ на то, чтобы рѣшить: какъ приличнѣе или изящнѣе говорить: і’лазъ или око, лобъ или чело, щеки или ланиты, онять или наки и т. п.; они то пуга- лись „грубаго деревенскаго“ языка, то опасались „къ превеликому себѣ посмѣшеству“ употреблять церковныя выраженія вълюбовныхъ или геройскихъ разговорахъ 2). При всемъ уваженіи къ церковному языку, они не въ состояніи были опредѣлить точной мѣры его уиотребленія и противорѣчилн не только одинъ другому, но и самимъ себѣ, когда возвраіцались къ этой темѣ при разныхъ случаяхъ. Ясно, что нричина колебаніл за- ключалась именно въ неопредѣленности цѣлаго положенія языка; но въ концѣ концовъ, несмотря на всѣ разсужденія о пользѣ церков ныхъ книгъ, о „важаости“ славянскаго языка и т. п., перевѣсъ па- далъ все больше на сторону народной рѣчи, составлявшей основу языка общества, и въ литературномъ языкѣ все болыне нреобладала народная, а не церковная стихія. Понятіе объ этой народной стихіи было смутно; таковы у самого Ломоносова ті^различныя названія, которыми онъ ее обозначаетъ: подлыя слова; слова простопародныя; слова новыя или гражданскіл; слова обыкновенныя россійскія; про - *) По мнѣнію 'Гредьяковскаго, это былъ именно язикъ двора, благоразумнѣй- шихг министровъ, премудрѣйшиіъ святенномчальнтовъ и знатнѣйшаго (Іворнн- ства. Г. Пудиловичъ думаеть (стр. 92 ) , что Тредьяковскій говоритъ здѣсь какъ вѣрный ученииъ тогдашникъ французогъ, считавшнхъ нормою языкъ Версаля; п о должно согласитьсл, что въ этомъ именно кругу (между п р о чнмъ, *ъ „слящениона- чальникахъ“ ) онъ мот ь не безъ осиованія преднолагать наиболѣе обра.іояаниыхъ людей тогдашняго русскаго общества. Дальше увалнмъ, что самъ Тредьлковскій не выдерживаетъ этого пренебрежнтельнаго отношенія къ народной рѣчи. Отчастм оно происходило, у него, какъ у Ломоносова, отъ вліяній нсевдо-классицизма, оріучавшаго къ напыщевности и высокому „штилю“ , отчасти отъ п о чтен ія къ церковному славя- ннзму. *) Бвбліографаческія Запяскм. 1859, с». 518—519. Полное собраніе сочииеній Сумарокова. М. 1782, X , стр. 1 1 1.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4